– Гражданин Жарков, вы знакомы с гражданином Шеиным? – спросил Ковалев.
Услышав знакомую фамилию, Жарков чуть расслабился, даже улыбнулся и кивнул.
– Да. Мы давно с ним дружим.
– Шеин арестован по подозрению в убийстве несовершеннолетнего Игоря Годовикова. Он показал, что вы с ним вместе совершили убийство. Это так?
Жарков на секунду задумался. Это выглядело так, будто у робота отключили электропитание, отметил про себя стоявший у дверей Витвицкий.
– Да, мы вместе, – кивнул задержанный.
Капитан нахмурился. Слишком уж легко и просто Жарков признался в страшном преступлении. Зато Ковалев, напротив, воодушевился.
– Задержанный Жарков, вы вместе совершили убийство в лесополосе возле станции?
– Да, в лесополосе, – кивнул Жарков. – Где электрички. Да, точно. Где электрички.
Ковалев, наклонив голову, украдкой бросил торжествующий взгляд на Кесаева, затем задал новый вопрос:
– Гражданин Жарков, вы отдаете себе отчет, в чем сейчас признаетесь?
Жарков обвел взглядом кабинет. В кабинете стояла звенящая тишина. Все взгляды были устремлены на него. От такого внимания задержанный воодушевился, вскинул голову, откашлялся и громко, так, чтобы было слышно каждому, произнес:
– Мы убили мальчика. Да. За железной дорогой.
– Каким образом вы его убили? – продолжил допрос полковник. – Вы зарезали его ножом?
– Ножом, – уверенно сказал Жарков. – Большим ножом.
– Остановите запись! – внезапно вмешался Витвицкий. – Так нельзя!
Кесаев, Ковалев, Липягин, Горюнов и другие, как по команде, посмотрели на Витвицкого. Ковалев кивнул офицеру у магнитофона, тот выключил запись.
– Выведите его в коридор, – с трудом сдерживая злость, указал Ковалев оперативникам на Жаркова.
Едва за Жарковым и сопровождающими закрылась дверь, Кесаев, опередив разъяренного Ковалева, резко спросил у Витвицкого:
– Что случилось, Виталий Иннокентьевич?
– Так нельзя, – повторил тот и повернулся к Ковалеву: – Вы некорректно ставите вопросы, Александр Семенович. Вы же его провоцируете!
В разговор вмешался Липягин:
– Капитан, ты в своем уме? Ты кого учишь?
Ковалев, погасив гнев, негромко, но веско произнес:
– Даже если формулировка не точна, суть от этого не меняется. Они оба дают признательные показания. И Шеин, и Жарков. Добровольно. Без принуждения. И независимо друг от друга. Так?
– Так, но… – начал Витвицкий и посмотрел на Кесаева. – Вы же понимаете, о чем я, Тимур Русланович?
– Александр Семенович прав, – ответил следователь. – Вы же их слышали, Витвицкий. И они действительно говорят одно и то же.
– Они оговаривают себя!
– Из чего вы делаете такие выводы, капитан? – Ковалев потянулся за сигаретами. Липягин тут же щелкнул зажигалкой.
– По совокупности… Я не могу доказать, но… я уверен, – сказал психолог, но как раз уверенности в его голосе и не было.
– В чем вы уверены, товарищ капитан? – Кесаев тоже повысил голос, чувствовалось, что его раздражает этот разговор. – Я вот не уверен в вашей профпригодности. Ни один человек не станет с радостной улыбкой брать на себя убийство ребенка. Зверское убийство.
– Вы мыслите в парадигме психологии взрослого, трезвомыслящего человека, – упрямо стоял на своем Витвицкий, – но…
– Достаточно, Виталий Иннокентьевич! – перебил его Кесаев. – Я думаю, будет полезнее, если допрос мы продолжим без вашего участия. Вам будут предоставлены записи.
Витвицкий вскинул голову, мрачно посмотрел на своего непосредственного начальника.
– Покиньте кабинет, – приказал следователь.
Сгорбившись, Витвицкий вышел.
В коридоре он нос к носу столкнулся с ожидающим там под конвоем Жарковым. На пару мгновений они встретились глазами, после чего Жаркова завели обратно в кабинет и Витвицкий остался один. Постояв, он пошел к лестнице.
– Подождите, Виталий Иннокентьевич, – раздался за спиной Витвицкого голос Овсянниковой. Она выбежала в коридор и двинулась следом за капитаном.
Сделав еще несколько шагов, Витвицкий остановился.
– Ирина, если вы решили меня пожалеть, это совершенно излишне.
Подошедшая старший лейтенант удивленно посмотрела на московского гостя.
– Нет. Просто… – она сделала паузу. – Просто я считаю, что вы правы!
Витвицкий замялся, не зная, что сказать.
– Пойдемте на воздух, – наконец предложил он. – Тут душно…
Они вышли на улицу и пошли, медленно удаляясь от тяжелой, серой громады здания УВД.
– Я знаю этот интернат. У меня бабушка там работала, – рассказывала Овсянникова.
– А кто ваша бабушка?..
– Педагог. В прошлом году на пенсию ушла. Но это неважно. Я знаю интернат, знаю его воспитанников. Это же не психушка. Они не буйные. Просто у них отставание в развитии.
– Это называется олигофрения, – кивнул Витвицкий.
Овсянникова пожала плечами.
– Наверное, но они безобидные. Просто они как дети. Знаете, дети, бывает, рассказывают всякое. Но им же никто не верит.
– Дети не признаются в убийствах, – возразил Витвицкий.
– Но вы же сами сказали, что они наговаривают на себя!
– А еще я сказал, что не могу этого доказать, – вздохнул капитан.
– Неужели нет способа? – спросила Овсянникова.
Витвицкий посмотрел на нее, смутился, но все же принял решение и сказал, глядя в глаза девушки:
