– Давайте-ка без аллегорий и метафор, товарищ капитан. Я вам не студент-первокурсник.
– Извините, но я очень хочу, чтобы вы меня услышали и поняли! Шеин, Жарков и Тарасюк – не убийцы. После бесед с их учителями и ребятами из интерната для меня это очевидно. И старший лейтенант Овсянникова тоже так считает, а она…
На лице полковника неожиданно появилась полуулыбка.
– Симпатичная женщина, – сказал он совсем другим тоном.
Витвицкий вспыхнул, подался вперед, сжав кулаки.
– Тимур Русланович… Товарищ полковник! Я не хотел затрагивать этой темы, но подобные намеки недостойны офицера. И не стоило подсылать ко мне Горюнова с его солдафонскими советами!
Кесаев посерьезнел, исподлобья посмотрел на подчиненного:
– Хватит истерик, капитан! Говорите коротко, внятно и по делу – что вы предлагаете?
Витвицкий несколько секунд смотрел на Кесаева. Он еще не отошел от обиды, и в нем боролись профессионализм и уязвленное самолюбие. Но профессионал победил обиженного школьника, и, чуть нахмурившись, психолог ответил:
– Нужно заключение специалиста, эксперта высокого уровня, авторитетного человека. Чтобы в Москве поняли, что наши подозреваемые невиновны.
– Вы не стали бы об этом говорить, если бы не подготовились. Такой человек есть?
Витвицкий едва заметно кивнул.
– Да, конечно. Это мой учитель, профессор Некрасов. Он читал у нас курс прикладной психиатрии, а потом был моим научным руководителем.
Кесаев в очередной раз нахмурился, задумчиво постукивая ручкой по столу. Он знал Некрасова, они несколько раз пересекались во время расследования сложных и запутанных дел. Профессор действительно был штучным специалистом – о психопатологиях он знал абсолютно все и даже немного сверх того. Но работать с ним было, мягко говоря, непросто. Возможно, специальность, возможно, характер, а скорее, они вместе сделали Евгения Николаевича Некрасова человеком высокомерным, честолюбивым до тщеславия и совершенно, если можно было так выразиться, негуманистичным. Люди представляли для него интерес как объекты исследования – но не более того.
Особенно Кесаеву запомнился момент, связанный с расследованием ряда убийств, совершенных неизвестным преступником с помощью топора. Эксперты по характерным следам и чешуйкам ржавчины установили, что топор нестандартный, старый, возможно, исторический раритет. У следствия имелся подозреваемый, но чтобы он превратился в убийцу, требовались улики. И самая главная из них – этот вот раритетный топор.
Некрасов, приглашенный начальством Кесаева, побеседовал с подозреваемым, а затем пригласил тогда еще подполковника Кесаева на кладбище – он очень уверенно заявил, что топор там, где похоронен сын предполагаемого убийцы.
Был декабрь, но снега в тот год выпало мало, и на асфальтовой дорожке главной кладбищенской аллеи поблескивали насквозь промерзшие лужицы. Кесаев и Некрасов, которому тогда еще не было и шестидесяти, шли между могилами, чуть в стороне за ними следовали два милиционера.
– Ну, хорошо, Евгений Николаевич, но почему вы уверены, что убийца прячет топор именно на могиле сына? – спросил подполковник.
– Он считает, что таким образом обеспечивает ему защиту, – усмехнулся профессор, и усмешка на его холеном лице была похожа на гримасу превосходства. – Древние скифы клали в могилы своих воинов оружие – чтобы умершие могли постоять за себя в посмертии.
– Как вы сказали? – не понял Кесаев. – Посмертие?
– Да. То, что будет потом, после смерти, – кивнул Некрасов.
– А вы уверены, что что-то будет?
Ученый коротко хохотнул.
– Преступник уверен. Мы пришли.
Мужчины остановились перед скромной могилой – обелиск, ограда, цветы в подцветочнице. Кесаев обернулся, сделал знак одному из милиционеров.
– Лейтенант, давай.
Тот зашел в оградку, где намело немного снега, принялся осматривать могилу, тканевые пожухлые цветы, потом заглянул за обелиск.
– Есть, товарищ подполковник! – воскликнул он.
Некрасов снова улыбнулся своей неприятной улыбкой, победно посмотрел на спутника. Кесаев с трудом подавил в себе раздражение.
– Что там?
Милиционер вытащил из тайника за обелиском старую кожаную сумку. Кесаев раскрыл сумку – внутри оказался топор с узким, вытянутым лезвием, покрытым ржавчиной. Аккуратно вытащив топор, чтобы не смазать отпечатки, подполковник осмотрел грозное оружие. Это действительно была музейная вещь давно ушедшей эпохи, скорее всего случайно найденная подозреваемым в Приазовских степях, куда их семья каждый год ездила на отдых. Новым было только короткое топорище с вырезанными скифскими символами. Кесаев повернулся к Некрасову.
– Как вы догадались о скифах?
– Догадываться, Тимур Русланович, – это не мой метод, – снисходительно ответил ученый. – Я опросил подозреваемого, составил психопортрет, провел параллели, и вуаля! Подозреваемый превратился в преступника.
– Мотив убийцы вам тоже известен, полагаю?
– Естественно, – профессор просто упивался собой. – Сами не хотите предположить?
– Мне некогда играть в «горячо – холодно», Евгений Николаевич, – сухо ответил Кесаев, убирая топор в сумку.
