В следующее воскресенье я встал пораньше, зашел за Рустикой еще засветло, и мы вышли в море на лодочке, которую я накануне нанял у ловца креветок. Лодочка была красная и называлась «Болеро».
Мы выгребли из порта, лавируя между рыбацкими баркасами и торговыми судами, и добрались до открытого моря. Вода была темная и какая-то густая, а волны, как ни странно, не пенились. Солнце едва пробивалось на горизонте; небо мандаринового цвета походило на задник театральной сцены. Вдали, словно дымчатый амфитеатр, виднелся неясный, расплывающийся силуэт Матансаса. Где какое здание и холм, мог бы различить только местный житель.
Мы молчали. Слышалось только кхеканье моторчика да биение волн о нос лодки. Рустика оделась во все черное, приладила к шляпке длинную вуаль и повесила сумочку на локоть. Ветер загадочно колыхал вуаль, но Рустика не обращала внимания, сидела, сжав губы и уставившись на горизонт. Я то и дело искоса поглядывал на нее и не мог понять, кого она больше напоминает: огородное пугало или зловещую невесту.
— Хватит, приехали, — приказала она вдруг хозяину «Болеро». — Глушите мотор.
Лодка остановилась, Рустика поднялась на ноги и велела мне тоже встать. Я неохотно послушался: плавать-то я так и не научился, а лодку покачивало, и я малость струхнул.
Она вынула из сумочки талисман и вложила мне в ладонь, чтобы я швырнул его в воду. Рыбак тем временем закурил и с любопытством наблюдал за нами с кормы.
— Думаете, нужно что-нибудь говорить? — с сомнением спросил я у Рустики.
— Думаю, обязательно, — ответила она, вздергивая бровь.
Я держал цепочку большим и указательным пальцем и лихорадочно соображал, что бы такого сказать.
Я подумал о Чиките, о том, какая она была уникальная. Не только из-за роста, но и потому, что, в отличие от многих других «ошибок природы», никогда не позволяла вытирать о себя ноги. Нет, я не хотел возводить ее не пьедестал. Как всякий порядочный Стрелец, она обладала трудным характером, отличалась твердолобостью, а подчас и высокомерием. Она любила искусство — что правда, то правда, — но не меньше (а может, и больше) любила деньги. Могла врать, могла проявлять жестокость, но могла быть и бескорыстной, искренней и ослеплять окружающих обаянием. На свой лад она была патриоткой и, хоть дольше прожила за границей, чем на родине, никогда не переставала чувствовать себя кубинкой.
Но все это не годилось, сказать требовалось что-то умное, достойное Чикиты, чтобы Рустика не разочаровалась. Вот тебе и на! Я помог ей написать биографию, жил под ее кровом, выслушал сотни семейных и личных историй, а теперь вдруг словно не знаю ее, словно никогда не был знаком с
Я уже совсем отчаялся, как вдруг случилось нечто неожиданное. Талисман замерцал, сперва тихонько, потом сильнее, и принялся рассыпать во все стороны разноцветные искры. Это на словах — хаханьки, а как увидишь — можно умереть со страху.
— Пресвятая Дева! — недоуменно пробормотал рыбак и перекрестился. — Это что за бесовщина? — Но тут Рустика жестом велела ему молчать.
Кулон не просто сверкал и искрил. Я вблизи мог разглядеть, что иероглифы движутся, словно
— Давайте же, — поторопила меня Рустика. — Разве не видите, он сам просит, чтобы его отпустили?
И тогда я сглотнул и сделал одну из самых нелепых вещей в жизни. Не смейся. Просто в голову взбрело. Посреди бухты (где подо мной была лишь зыбь, над головой — лишь небо, а перед взором — Матансас) я стал читать стихи Хосе Хасинто Миланеса. Да, да, честное слово. Полностью прочел «Бегство горлицы». На первой строфе голос еще немного дрожал, но по ходу я приободрился.
Я умолк, глубоко вздохнул и швырнул кулон Чикиты как можно дальше в море. Когда тот ушел под воду, Рустика сжала мою руку и заплакала. Сначала она только глухо всхлипывала, но потом зарыдала в голос и завыла, словно с нее шкуру сдирали. Я изумился и помог ей сесть — а то как бы она не перевернула лодку и мы бы все не потонули. То бишь — мы с нею, рыбак-то, надо думать, умел плавать. Бедняга уже совсем сбледнул с лица, перепугался и решил, что мы предаемся какому-то странному колдовству. Но я не обращал на него внимания — дал Рустике выплакаться вволю. Что-то мне подсказывало: это первые слезы, пролитые ею за всю жизнь, и я терпеливо ждал, пока они не иссякли.
Потом мы вернулись на пристань.