Магри пошутил, что по сравнению с Чикитой они с супругой просто «великаны», ведь превосходят ее почти на фут. Лавиния кивнула и добавила с тоской, что Чикита напоминает ей ее возлюбленную сестру Минни. Не внешностью, уточнила она: Минни походила на робкую фею, а Чикита — на цыганочку, готовую вот-вот запеть и заплясать, крохотную Эсмеральду. Но обе наделены неким исходящим изнутри светом, обе излучают сияние и к тому же обладают естественной способностью покорять сердца, даже против собственной воли.
Лавиния вкратце поведала Чиките историю милейшей Минни. Несколько лет сестра гастролировала вместе с ней и Томом Большим Пальцем по лучшим театрам мира. Но в 1877 после долгого турне Минни решила выйти замуж за лилипута по имени Эдвард Ньюэлл и уйти со сцены. Отговаривать ее оказалось бесполезно. Минни, скопившая приличное состояние за годы работы, посвятила себя домашнему хозяйству и вовсе не скучала по поездам, кораблям, свету софитов и овациям.
Вскоре соседи заметили, что она, сидя на крылечке, шьет одежки, больше похожие на кукольные. Крошечная миссис Ньюэлл была беременна. Они с мужем считали, что ребенок получится таким же маленьким, как они сами. Но они ошибались: дитя оказалось обычных размеров, и Минни так обессилила, что испустила дух через несколько минут после окончания родов. Шестифунтовый младенец скончался четыре часа спустя.
После рассказа Лавинии в комнате воцарилось тяжелое молчание. Но ровно в полночь прибыл третий гость, и обстановка изменилась к лучшему. К удивлению Чикиты, это оказался не Эрнесто Магри, а высокий статный британец тридцати пяти лет от роду, импресарио и укротитель по имени Фрэнк Ч. Босток.
За ужином Лилиуокалани показала себя безукоризненной гостеприимной хозяйкой. Она собственноручно усадила дам на достаточно высокие для них банкетки, а капитан Палмер оказал ту же любезность Графу Магри. Чикита опасалась, что вся беседа будет вращаться вокруг нудной темы аннексии Гавайев, но королева предпочла разговаривать о вещах менее серьезных. Например, о предстоящей премьере в «Мэдисон-сквер-гарден», комической опере, вдохновленной образом капитана Кука, «первооткрывателя» Гавайских островов. Ее пригласили, но она еще не знает, пойдет ли…[76]
Блюда, поданные четырьмя официантами из кухни отеля, были восхитительны. Примо Магри успел осушить не один бокал превосходного «Верначча ди Сан-Джиминьяно», распространялся о непревзойденных сиенских белых винах и оглушительно захохотал, когда Босток признался Чиките, что, увидав ее выступление, мечтает похитить ее для своего шоу.
— Ну, может, вам и не придется идти на преступление, — вмешалась Лилиуокалани. — Мы с мистером Палмером знаем из надежных источников, что контракт нашей подруги с Проктором вот-вот истечет.
Секретарь, едва ли произнесший десяток слов за весь вечер, кивнул и многозначительно глянул на Чикиту.
— На вашем месте я не стал бы ждать предложений других импресарио до последнего, — посоветовал он.
— Проктор — неплохой человек, и уж он-то знает, как обращаться со звездами, — великодушно заметила Лавиния Магри. — Но все же, хоть он и пообтесался с тех пор, как выкрутасничал на трапеции под псевдонимом Фред Валентайн, в глубине души он все такой же… фигляр.
— Баснословно богатый фигляр, владеющий театрами по всей стране, — возразил Палмер.
— Я всегда старалась работать с истинными джентльменами, — примирительно сказала Графиня Магри. — Такими, как Барнум. Он не просто ценил нас с моим покойным супругом, как величайшие сокровища, — он нас
Беседа переключилась на отвагу укротителя диких зверей и его таланты к ведению дел. Относительно молодой британец отнюдь не был новичком в шоу-бизнесе. Все его детство прошло среди хищников, коих его родители имели великое множество и выставляли на ярмарках по всей Англии. В двенадцать лет он впервые заменил раненного львом дрессировщика на арене, а в двадцать с небольшим уже обзавелся первым собственным цирком. В 1893 году он привез свой зверинец в Соединенные Штаты. Вначале успех был весьма скромным, но благодаря выходкам Уоллеса, старого хитрого льва, слава вскоре настигла Бостока. В октябре Уоллес удрал из клетки и некоторое время наводил ужас на жителей Ирвинг-плейс на Манхэттене. Четыре месяца спустя он снова улизнул, на сей раз с выставки диковинок Кола и Миддлтона на Кларк-стрит в Чикаго. В обоих случаях Босток лично заточал льва обратно, и все газеты от Тихого до Атлантического океана трубили об его храбрости[77].