В обстановке такого переполоха главные мировые державы направили представителей к Мак-Кинли с целью сгладить волнения и избежать войны. В те времена великих держав было шесть и все они находились в Европе: Англия, Франция, Австро-Венгерская империя, Италия, Германия и Россия. Соединенные Штаты еще не считались бойцом в тяжелом весе. Президент принял послов, выслушал, но никаких обещаний давать не стал. Он смекнул, что его не выберут на второй срок, если он и дальше будет нюнить, и потому поступил в соответствии со всеобщими ожиданиями: представил конгрессу доклад, в котором говорилось, что кубинское восстание затянулось и откладывать наступление независимости более нет возможности. Он попросил разрешения вторгнуться на остров и положить конец вражде. Вот так Соединенные Штаты объявили войну Испании.
Чикиту поразила реакция людей. Она вспоминала, что сирены всех фабрик в Чикаго взвыли в поддержку войны, а во всех церквях начали бить в колокола. Люди на улицах обнимались и плясали от радости. Удивительно ведь, правда? Пацифизм еще не вошел в моду.
Мак-Кинли объявил о наборе ста двадцати пяти тысяч добровольцев, и мужчины выстроились в очереди перед пунктами призыва. Ни у кого, правда, не имелось оружия, боеприпасов или там лошадей, но зато воодушевления было с избытком, а о мелочах не задумывались. Вообрази, до чего доходил патриотизм американского народа (или фанатизм, или сумасшествие, тут уж как посмотреть): несколько человек наложили на себя руки, когда их признали негодными к военной службе[87].
Чикита и Рустика тоже поддались ликованию и жадно прочитывали все газеты. Так они узнали, что Теодор Рузвельт отобрал тысячу добровольцев из пяти тысяч кандидатов для ковбойского полка под его личным командованием. Он и его люди мечтали как можно скорее высадиться на Кубе и ожидали лишь приказа президента. Тем временем американский флот устроил блокаду не только Кубе, но и Пуэрто-Рико. Но самая удивительная новость состояла в том, что Матансас подвергся обстрелу американского броненосца. Да, да, ты не ослышался. Крейсер «Нью-Йорк», стоявший на рейде, чтобы ни одно судно не вышло из бухты и не вошло, нанес артиллерийский удар по испанским укреплениям на суше. Один снаряд убил мула в форте Пеньяс-Альтас, а другой упал в булочную «Ла-Памплонеса», но, к счастью, не разорвался. Его потом перенесли в скобяную лавку «Беа» и много лет выставляли. Я в детстве сам его видел.
Чикита, как и прочие кубинские эмигранты, лелеяла надежду, что американское вмешательство враз положит конец войне и повстанцы больше не будут истекать кровью на полях сражений. Она вспоминала своего брата-мамби, Хувеналя, и молила талисман великого князя Алексея защитить его. Хотя, если вдуматься, о какой защите от испанских пуль и эпидемий можно было помышлять, если талисман не смог уберечь саму Чикиту даже от ослиных копыт? А еще в те дни Чикита от души потешалась над Проктором: он, дурак, решил убрать из репертуара кубинский водевиль, опасаясь, что публике это наскучило, но интерес к Кубе не уменьшался, а, напротив, рос со дня на день.
Знаешь, кому еще Чикита уделяла много внимания в этих главах? Анархистам. Вскоре после несчастного случая с ослом и взрыва «Мэна», возможно, чтобы выкинуть из головы ирландца, она закрутила роман с одним чикагским юношей, по уши втянутым в профсоюзную борьбу. Чикаго имел славу города высокосознательных рабочих. Анархические идеи там пришлись ко двору, особенно после трагического Первомая 1886 года. Ты, наверное, знаком с историей семи мучеников, которых повесили по обвинению во взрыве бомбы, убившем нескольких полицейских во время митинга. А незнаком — так поищи в какой-нибудь книжке, потому что мне лично недосуг ее разжевывать.
В общем, Чикита втюрилась в этого анархиста, смуглого красавчика, и тот начал каждый день захаживать к ней на ярмарку. Он приносил в подарок букетики фиалок, кульки карамелек, пропагандистские листовки и все в таком духе, потому что был очень беден. Любовь разгоралась, но Чикита не заикалась о своем романе Бостоку, поскольку не раз слышала, как тот на чем свет стоит ругает анархистов, и не хотела провиниться перед импресарио.
Молодой человек по имени, если я правильно помню, Боб (а неправильно — ничего страшного, пусть будет Бобом) попался до ужаса языкастый и вечно трындел про права рабочих и про то, что нужно свергнуть власти, развалить монополии и покончить с Церковью. Голли, тот анархист, что убил испанского премьер-министра, был в его представлении не преступником, а героем. И он только улыбался в ответ на замечание Рустики: мол, Господь дает жизнь, значит, одному Ему позволено ее забирать. Боб, прилежный ученик Бакунина, апостола всех анархистов, придерживался иного мнения: если Бог есть, то единственное, чем Он может помочь правому делу свободы человека, — это перестать существовать.
