После одного из выступлений, во время которого гости ни на минуту не прекращали шушукаться, Чикита узнала, какие смешанные чувства испытывает кузен к бабке. Отработав положенный поклон, пунцовый до ушей Мундо вылетел из гостиной, как ветер, уткнулся лицом в занавеску и срывающимся голосом воскликнул:
— Хоть бы она умерла, Господи, хоть бы умерла! Ничего больше не прошу, пусть только умрет!
Чикиту поразила столь страстная ненависть, и она обрадовалась, что, кроме нее, свидетелей у этой сцены не оказалось.
Через три дня бабушка скончалась. Родные пережили неописуемое потрясение, ведь никто не припоминал, чтобы донья Лола хоть раз в жизни простужалась, маялась зубной болью или даже простым несварением. Игнасио заключил, что во сне у нее перестало биться сердце.
Двери дома покойной распахнулись, и половина Матансаса прибыла на бдение. Спальню превратили в погребальный покой: задрапировали стены в темное, внесли охапки лилий, вокруг гроба расставили канделябры. Детей выстроили парами, чтобы по очереди подходили прощаться с бабушкой.
Чиките в пару достался Мундо, которого била дрожь. Они остановились перед гробом и молча воззрились на труп. Донья Лола, казалось, не умерла, а глубоко уснула, и Чикита удивилась, как матери и теткам удалось втиснуть ее ступни с выступающими косточками в такие узкие туфли. На миг она испугалась, что все это розыгрыш, уловка старухи, желающей узнать, кто из внуков станет по ней плакать, а кто нет, и на всякий случай послюнила себе веки.
— Это я ее убил, — прошептал Мундо. — Господь услышал меня тем вечером и унес ее.
— Не валяй дурака, — прошипела Чикита. — Думаешь, Бог — твой раб? Он убивает людей, когда ему заблагорассудится, а не когда какой-то кретин попросит.
После похорон Сирения велела перевезти все вещи Сехисмундо к ним в дом и объявила, что отныне они с Игнасио будут его воспитывать. Потом собрала пятерых своих детей и строго наказала любить кузена, потому что бедняжка имел несчастье осиротеть дважды — утратил мать и бабку.
Румальдо, Кресенсиано и Хувеналь приняли двоюродного брата вежливо, но холодно. Мундо никогда не играл с мальчишками, и их это отталкивало. Манон была еще слишком мала и не понимала, что происходит. Что касается Чикиты, то она дождалась, когда кузен окажется один за фортепиано, подкралась на цыпочках и выпалила:
— Не вздумай молиться, чтобы в нашем доме кто-то умер. А не то всем расскажу, что бабушку убил ты, и тебя на всю жизнь посадят в тюрьму без всякого пианино.
Мундо серьезно кивнул, не переставая играть, и, когда Чикита велела поклясться самым дорогим, что у него есть, воскликнул: «Клянусь Шопеном!» Только тогда Чикита улыбнулась, закрыла глаза, закружилась и поплыла в такт музыке, отдалась на волю ее ласк и начала медленно сбрасывать одежду.
Раз в год семейство проводило несколько недель в Ла-Маруке, старом поместье на сахарной плантации Бенигно Сенды, отца Игнасио. Поездка превращалась в настоящее событие. За пару дней до отъезда дети приходили в бешеное возбуждение, отбивались от рук и сводили с ума старую Мингу. Они словно заранее наслаждались свободой, ожидавшей их за городом. В Ла-Маруке действовали более гибкие правила. Вдали от города, на лоне природы детям позволялось переживать необычайные приключения. И хотя Сирения заботилась, чтобы во время деревенских каникул Минга и Рустика вдвое внимательнее следили за Чикитой — а то ненароком нападут на нее собака, курица или еще какой зверь, — даже той выпадала возможность поучаствовать в вылазках братьев и сестер.
Путь в Ла-Маруку занимал несколько часов и пролегал то сухими каменистыми дорогами под нещадным солнцем, то дремучими влажными лесами, куда едва проникал свет. Процессия состояла из экипажа с семейством Сенда и идущей позади скрипучей повозки с Рустикой, Мингой и всем скарбом.
Дети превосходно знали дорогу и начинали голосить, завидев гигантскую сейбу, — от дерева до поместья оставалось рукой подать. Бенигно Сенда почти всегда встречал их на границе своих владений. Он сам с помощью одного из рабов отворял ворота в плетеной изгороди и скакал на рыжем коне подле повозок до самого господского дома.
Если поездка приходилась на пору перемолки тростника, по мере приближения к поместью путешественники все яснее различали запах патоки. Одни рабы у них на виду рубили тростник острыми мачете, другие складывали копны стеблей на запряженные волами телеги и везли на сахарную мельницу. Минга крестилась и сквозь зубы молилась, чтобы ее внучке в жизни не довелось заниматься такой тяжелой работой.
В вечер приезда Бенигно вел внуков на прогулку по заводу, с каждым годом все более ветхому и дряхлому. «Как и я сам», — шутил дед. Сирения предпочитала оставаться дома, ссылаясь на мигрень, а вот Игнасио отправлялся вместе со всеми.
