Чуть не плача и наплевав на немые сигналы от секретарши, Чикита собралась перечислить все причины, заставившие ее покинуть сцену, но не нашлась, с какой начать. Все они вдруг показались ей нелепыми, сказать было нечего.
— Я так настрадалась, — только и смогла выдавить она в свою защиту. — Мне не везло в любви, и я все хуже понимаю этот мир.
Бернар удостоила эту реплику лишь долгим и раскатистым театральным хохотом. Это
— Посмотри на меня, — потребовала она и дотронулась сперва до морщин, с которыми уже не справлялся грим, а потом до протеза. — Пару дней назад я виделась с самим Гудини и сказала ему: «Гарри, вы лучший маг в мире, вы творите чудеса, но сможете ли вы вернуть мне ногу?» Он побледнел, рассыпался в извинениях и ответил, чтобы я просила о чем угодно, только не об этом. И что я тогда сделала? Зарыдала? Упилась жалостью к себе? Нет. Я улыбнулась и пошла дальше. Я одинокая хромая старуха, и вот уж полвека я мыкаюсь по театрам. Думаешь, это легко? Отнюдь нет. Но если бы я изволила запереться и жалеть себя, как ты, то предала бы свою истинную любовь, единственный смысл моей жизни, моего второго Бога: искусство.
И она умолкла. Рустика воспользовалась минуткой, быстренько убрала тарелки и подала сладкое.
— А что это? — поинтересовалась Сара, мигом позабыв про трагический тон, и с детской любознательностью наклонилась к блюдцу.
«Цукаты из гуаявы с белым сыром», — пояснила Чикита и, пока Божественная смаковала десерт, нарочито постанывая от наслаждения, поблагодарила ее за то, что всегда служила ей вдохновением и образчиком настоящей актрисы.
— То есть ты выйдешь из своего нелепого заточения? — сказала на это Сара. — Стареть отвратительно, Чикита, но стареть в четырех стенах — и вовсе свинство. Жизнь у нас одна, моя милая, и нет никакого смысла в том, чтобы добровольно отречься от ее удовольствий. Ты клянешься мне, что снова станешь играть?
Чикита кивнула, глаза ее увлажнились, и в этот миг, словно очнувшись от оцепенения, она спросила себя, как могла потерять целых два года в захолустном Фар-Рокавей. Как могла отказаться от путешествий, от все новых и новых подмостков и в особенности от восхищения и любви благодарных зрителей, которые не забыли ее и ждут ее возвращения?
Отведав кофе «по-кубински» и найдя его
— Я долгое время скрывала кое-что, а теперь хочу открыться. Это касается той рыбы, которую ты мне подарила. В последнюю нашу встречу я солгала тебе насчет нее и теперь прошу прощения…
Чикита не дала ей договорить и заверила, что не стоит возвращаться к судьбе манхуари.
— Неисповедимы пути Господни, — сказала она. — Если бы вы не велели швырнуть Буку в Сену, я, скорее всего, утонула бы и лежала на дне. Покарав его, вы спасли мне жизнь.
Разговор с Сарой Бернар — последний в их жизни — вернул Чикиту из добровольного изгнания. Она с новой силой вернулась к работе, и еще много лет публика рукоплескала ей в театрах и на выставках по всем Соединенным Штатам[169].
Чикита пленяла мир своим искусством, но никогда не забывала о корнях и гордилась тем, что она чистая кубинка «с головы до пят». До последних выступлений оставалась верна хабанерам Ирадьера и дансонам Сервантеса и Саумеля и не поддалась моде на чарльстон и фокстрот.
Ее карьера явилась лучшим и неоспоримым доказательством того, что величие не знает размеров, а женщина ростом в двадцать шесть дюймов может, если поставит себе цель, добиться всеобщего уважения, как бы трудно ни было. В отличие от стольких островков и маленьких стран, ставших жертвами прожорливых империй, она ни разу не позволила собой помыкать и не утратила независимости. Она жила как хотела, высоко держала голову, мыслила свободно и везде заставляла к себе прислушиваться. Возможно, ее следы покажутся кому-то крошечными, но никто не посмеет усомниться в твердости ее поступи.
Когда по состоянию здоровья она не смогла больше выступать и ушла со сцены, в почтовый ящик ее дома на Эмпайр-авеню начали поступать бесчисленные письма от поклонников, не желавших мириться с тем, что Живая Кукла завершила артистический путь. «Такой, как вы, никогда прежде не было и больше не будет» — значилось в одном из этих посланий. «Те, кому посчастливилось видеть вас, никогда вас не забудут», — говорилось в другом.
Долгими зимами, когда ни бульон из ребрышек, ни горячий шоколад, приготовленные Рустикой, не могли прогнать пробиравший до костей назойливый холод, эти письма становились спасением Чикиты. Она читала их у камина и, словно по волшебству, согревалась, а в душе вновь начинали теплиться надежда и юношеская бодрость.
