Эти слова заставили Чикиту задуматься, как она будет жить через десять, двадцать или тридцать лет, когда родителей не окажется рядом, чтобы защищать ее. Что, если однажды они пропадут? Ее рост — непреодолимая помеха самостоятельности? Сможет ли она о себе заботиться? Или будет вечно зависеть от кого-то? И познает ли любовь? Девилль, не желая того, насыпала соли на давнюю Чикитину рану. Ведь, как любая девушка, она начала интересоваться противоположным полом, умываться мылом из коровьей желчи, чтобы избавиться от прыщиков и пятнышек, и робко выводить слово «любовь» в тайном дневнике.
Но пока груди и бедра Бландины, Эксальтасьон и Экспедиты округлялись и выпячивались, тело Чикиты оставалось крошечным и вдобавок плоским, как доска, и, по-видимому, не собиралось обзаводиться женственными формами. Кузины то и дело заводили разговор о женских недомоганиях, донимавших их ежемесячно. «Радуйся, что к тебе пока не пришли, — говорили они Чиките. — Вот узнаешь, что это за напасть!» Она принимала равнодушный вид, но в глубине души клокотала от зависти. Рустика и та начала меняться: мало-помалу ее фигура, прежде схожая с огородным пугалом, стала прибывать изгибами в нужных местах, и каретник и прочие уже сладострастно заглядывались на нее.
Когда кузины заводили спор о том, кто из мужчин самый красивый в их семье, Чикита удалялась, заявляя, что это ей не интересно. Но одна только ложка знает, что на дне горшка. Она тоже тайком поглядывала на родных и двоюродных братьев. Вчерашние оболтусы, только и думавшие, что дразнить сестер, превращались в статных юношей, втихомолку куривших и цинично рядивших о женщинах. Румальдо, к примеру, вымахал и раздался в плечах, у него сломался голос, и вот-вот пора было начать сбривать темную поросль на подбородке. У него были большие черные глаза и почти сросшиеся густые брови, и это, по мнению Эксальтасьон и Бландины, делало его самым привлекательным из кузенов. Ну а Экспедита отдавала пальму первенства Сехисмундо. Прежний гадкий утенок оставался замкнутым и свободно чувствовал себя только наедине с фортепиано, но превратился в стройного белокурого отрока с тонкими чертами, этакого бледного принца, и по нему вздыхала не одна юная девица.
Возможно, из-за того, что ее все эти перемены не коснулись, характер Чикиты несколько испортился, и от припадков ярости и колких фразочек, которые прежде доставались одной Рустике, теперь страдала вся прислуга, братья и сестры и даже родители, которым пришлось не раз ругать дочь за неподобающие реплики и прочее бунтарство. В тот период Чикита сожгла в патио свои любимые любовные романы, заклеймив их лживыми и глупыми, и отказалась от якобы скучных уроков с господином Лесерффом — к чему иностранные языки человеку, обреченному прожить всю жизнь взаперти? Но, когда Игнасио и Сирения стали уже опасаться за душевное здоровье дочки, Чикита разом преобразилась, встав однажды поутру и обнаружив пятнышко крови на белье.
— Господи Иисусе! — умилилась старая Минга. — Дитятко наше — барышня!
Со значительным отставанием Чикита все-таки последовала по пути кузин и Рустики: талия стала тоньше, грудь подросла, а на лобке проклюнулся пушок — словом, получилась настоящая женщина в миниатюре. Чикита потребовала обновить гардероб. Никаких больше девчачьих платьиц и ботиночек, никаких детских причесок: она теперь сеньорита и должна выглядеть соответственно. И если раньше Минга купала ее в маленькой ванночке и терла мочалкой, то теперь она запретила няне присутствовать при своем туалете. Она больше не ребенок, заявила Чикита. Впредь она будет мыться самостоятельно и разрешает только немного помогать ей одеваться.
В ту пору Чиките открылось нечто весьма удивительное. Одним июльским полднем, когда после обеда весь дом, казалось, погрузился в тяжелый сон и даже мухи ленились жужжать, она в спальне пыталась присоединиться к общей сиесте. Равнодушный к зною, неутомимый Сехисмундо убаюкивающе играл в музыкальной гостиной. Но вдруг фортепиано смолкло.
Чикита изумленно встрепенулась. Кузен никогда бы столь кощунственно не оборвал пьесу на середине по собственной воле. Она выждала пару минут и, убедившись, что аккордов по-прежнему не слышно, обулась и направилась в гостиную.
Дверь была приоткрыта, и Чикита услышала прерывистые стоны, долетавшие из глубины комнаты. Она осторожно, чтобы остаться незамеченной, заглянула внутрь, и ей открылось престранное зрелище. Мундо стоял, навалившись грудью и держась руками за закрытую крышку фортепиано, и брюки у него были спущены до щиколоток. Сзади его обнимал за талию и равномерно двигался взад и вперед Румальдо, тоже в расстегнутых брюках.
