На двенадцатый день потерявшему терпение Хулагу сообщили, что жители обезоружены и он может осмотреть город. Потребовался целый тумен, чтобы увезти мечи и ножи от ворот Багдада. Большую часть закопали – пусть ржавеет, лишь считаные экземпляры обрели новых хозяев. Багдад ждал Хулагу, безоружный впервые в своей истории. Смакуя эту мысль, царевич вскочил на коня, наблюдая, как вокруг него выстраивается минган. Впереди стояла колесница, в которую уселся халиф. Одежда грязная, лицо в блошиных укусах… Хулагу расхохотался, увидев своего гостя, и отдал приказ въезжать.
Он не сомневался: при въезде в Багдад риск нападения неизбежен. Пара стрел из-под крыш, и снова вспыхнет мятеж. Хулагу облачился в доспехи, надел шлем. Неуязвимый в своем высоком положении, он пришпорил коня и наконец въехал в ворота. Тумены готовы к штурму, ворота держат отрытыми и не закроют – Хулагу казалось, что он продумал каждую мелочь. Бодрый, в прекрасном настроении, царевич погнал коня от ворот по гулким, пустым улицам.
Вскоре городская стена осталась далеко позади. Большая часть строений в Багдаде из обожженного кирпича. Хулагу вспомнилась Самарра, небольшой город на севере. В его отсутствие тумены провели там решительное сражение, а потом разграбили. Когда Хулагу вернулся из ассасинской крепости, разрушенная, разоренная Самарра истекала кровью. Значит, и Багдаду не поздоровится: монголы воины упорные.
Багдад куда больше Самарры. Золотисто-коричневые строения в нем разбавлены живописнейшими мечетями невероятных форм. Ярко-голубые плиты сверкали на солнце, казались сочными цветовыми пятнами на фоне серовато-коричневых дорог. Хулагу знал, что в мусульманском искусстве нельзя изображать людей, поэтому используются отраженные и переплетенные формы. Говорят, из такого искусства родилась математика: поклоняясь богу, люди размышляли об углах и симметрии. Как ни странно, такое искусство нравилось Хулагу больше картин с батальными сценами, которыми Угэдэй завесил Каракорум. Было что-то умиротворяющее в узорах и линиях, покрывающих огромные стены и внутренние дворы. Над городом тоже цветные пятна – минареты и башни. Царевич поднял голову и увидел фигурки людей: они с высоты наверняка видели его войско у городских стен.
У знаменитого Дома Мудрости Хулагу пригнулся в седле, чтобы через арку разглядеть темно-синий двор. Из каждого окна выглядывали испуганные ученые, и он вспомнил, что здесь самая богатая библиотека в этих краях. Окажись на его месте Хубилай, ему наверняка не терпелось бы попасть внутрь, а у Хулагу и без того забот хватало. Его минган ехал по городу за немногочисленной группой стражников. В одном месте они пересекли Тигр по мосту из белого мрамора. Царевич не представлял, что Багдад такой большой: истинный размер города раскрылся только за его стенами.
Солнце стояло высоко, когда они приблизились к дворцу халифа и попали в сад, обнесенный оградой. Хулагу фыркнул: павлин, тряся богатым хвостом, убегал от его всадников.
Большая часть мингана резиденцию халифа не увидела: воинам приказали обыскать все городские хранилища. Заверениям халифа Хулагу не верил. Пока он спешивался у дворца, в Багдад медленно входил целый тумен. Десять тысяч дисциплинированных воинов поищут спрятанные сокровища, не рискуя спровоцировать новый бунт.
В отличном расположении духа царевич проследовал за людьми халифа через прохладные комнаты и вниз по лестнице туда, где ждал их господин. Засада не исключалась, но Хулагу полагался на страх, который внушали его люди. Со стороны халифа безумие напасть на него: в городе уже слишком много монголов и слишком мало оружия, чтобы с ними сражаться. Разумеется, в Багдаде могли остаться тайники с оружием: каждый нож, меч и лук не отыщешь; у горожан есть и подвалы, и тайные комнаты. Разоружение было скорее символическим, оно усугубляло беспомощность багдадцев, надеющихся, что Хулагу сдержит слово и уйдет.
Халиф Аль-Мустасим стоял в конце каменной лестницы, к которой вели еще две – сокровищница лежала глубоко под землей и освещалась лишь лампами. Солнечный свет туда не проникал, но в пещере было не сыро, а скорее прохладно и пыльно. Даже в грязной одежде халиф держался здесь куда увереннее, чем в монгольском лагере. Хулагу ждал подвоха, когда стражники халифа поднимали тяжелый засов, металлический, такой массивный, что двое едва сдвинули его с места. Аль-Мустасим прижал ладони к двери и, толкнув, беззвучно их открыл. Хулагу не сдержался и шагнул к порогу, чтобы скорее увидеть, что там. За ним наблюдал халиф, заметивший, как глаза монгола вспыхнули от жадности.
Сокровищница в свое время была естественной подземной пещерой. Стены, местами необработанные, тянулись далеко вперед. Люди халифа явно спускались сюда заранее: пещеру освещали лампы, свисающие с потолка. Хулагу улыбнулся, догадавшись, что спектакль с открыванием двери устроили ради него.
