Безутешный Аль-Мустасим так и стоял на мосту, когда село солнце. Китбуке пришлось растолкать его, чтобы вернуть в сознание. Халиф осоловело смотрел на монгольского военачальника. Слов он не понимал, зато жесты захватчика сомнений не вызывали: Китбука толкнул его вперед. Халифа вернули во дворец, где горели лампы. Аль-Мустасим мечтал только о смерти. О своем гареме и о детях он думать не отваживался. Запах крови усилился. Неожиданно халиф сложился пополам, и его вырвало. Аль-Мустасима погнали дальше, и он побрел, оставляя на мраморе грязные следы.
Хулагу сидел в главном зале и пил из золотого кубка. Прислуживали ему рабы халифа. Они побледнели, узнав своего господина.
– Я велел тебе сидеть во дворце, а ты ослушался. – Царевич покачал головой. – Сегодня я наведаюсь к тебе в гарем. Дверь в ту часть дворца, по слухам, называется Вратами удовольствия.
Аль-Мустасим ответил безучастным взглядом. Его жены и дети живы, и у него затеплилась надежда.
– Пожалуйста! – тихо взмолился он. – Пощадите их.
– Сколько у тебя женщин? – заинтересованно спросил Хулагу.
Его воины уже начали освобождать подвалы, укладывая бесценные сокровища штабелями. Помимо этого, главный дворец не тронули.
– Семьсот. Большинство беременные или уже с детьми, – ответил Аль-Мустасим.
Царевич задумался.
– Оставь себе сто женщин. Прочих отправим моим воинам. Они славно потрудились и заслуживают награды.
Свита Хулагу просияла, а сам он поднялся и с грохотом швырнул бокал на пол.
Царевич первым прошагал по залам, коридорам и наконец попал к запертой двери, за которой скрывались сады гарема. Он выжидающе глянул на Аль-Мустасима, но халиф давно не носил с собой ключ и не знал, где он. Хулагу жестом показал на дверь, и через мгновение его воины ее вышибли.
– Сто женщин, халиф. Это чересчур щедро, но сегодня я в великодушном настроении.
Аль-Мустасим стиснул зубы, подавив навернувшиеся слезы. Женщины закричали, увидев, кто проник к ним в тайный сад, но халиф их успокоил. Бедняжки выстроились в ряд и стояли, потупившись, пока довольный собой Хулагу осматривал их, как скотину. Он позволил Аль-Мустасиму выбрать сто рыдающих женщин, а остальных отправил своим воинам, которые встретили их восторженными криками. Дети жались к знакомым женщинам или ревели, когда матерей уводили прочь.
– Отличный выбор, – кивнул Хулагу Аль-Мустасиму. – Этих заберу себе, а вот дети мне не нужны.
На своем гортанном языке он отдал приказ стражникам, и те по одной поволокли женщин из сада, а детей, если мешались, сбивали с ног. Аль-Мустасим ужаснулся очередному обману, хотя отчасти ожидал его. Своим женам и детям халиф цитировал Коран. Смотреть на них он не мог, но каждому обещал место на небесах рядом с пророком и вечную любовь Аллаха.
Хулагу дождался, пока он закончит.
– Здесь больше никого нет. Толстяка повесьте.
– А детей, господин? – спросил один из стражников.
Хулагу взглянул на халифа.
– Я велел тебе сдаться, а ты не послушал, – напомни он. – Если бы послушал, я, возможно, помилосердствовал бы. Убейте детей, трупы повесьте. Я выжал из Багдада все соки. Ничего заслуживающего внимания не осталось.
Хубилай лежал на животе и беззвучно ругался. Он выслал дозорных искать серебро, заплатил куче осведомителей, а что сунский император наконец сподобится ответить, не подумал. Это ошибка, грубая ошибка, но как ни проклинай свою наивность, войско, расквартированное вокруг гуйянских приисков, не исчезнет. Тумены остались в двадцати с лишним милях к западу, а сам Хубилай прокрался сюда лишь с Он Чианом, новоиспеченным проводником, и двумя дозорными, чтобы подмечали подробности. Хубилай поморщился: прячась, он глядел за холмы на скопление людей и орудий. Это не охранный отряд, а целое войско с пушками, пиками, десятками тысяч вооруженных всадников и арбалетчиков. Такую силу врасплох не застанешь. Но в серебре, ради которого сюда пригнали войско, Хубилай нуждался отчаянно. Хотя даже в тот момент он думал, что императора волнует серебряная руда, а не монгольское вторжение. Он отказался бы от атаки, если бы не боязнь предстать неудачником в глазах Мункэ.
