«Я мечтаю, чтобы Иссык-Куль сохранился в своей первозданной красоте и наш народ вечно жил и благоденствовал на его берегах, по последнему слову цивилизации его обустроив и радушно встречая гостей отовсюду, да чтобы был дома мир и солнце сошлось в наш благословенный чамгарак...» Чамгарак — это верхняя часть юрты, откуда падает свет в её внутрь.
Зал, к которому обращался Чингиз Торекулович, на некоторое время затих; казалось, присутствующие унеслись на волне айтматовской мечты куда-то в будущее и пытались представить себе, как бы выглядело иссык-кульское побережье, ухоженное, развитое, сверкающее, как снуют по голубой воде озера белые яхты с надутыми разноцветными парусами, а киргизы управляют этой неземной красотой — здоровые, загорелые и счастливые...
В своё время Манас Великодушный тоже мечтал. Как повествуется в эпосе, он облюбовал Ала-Too, куда, подобно библейскому Моисею, привёл из Алтая киргизов, уговорив их оставить обжитые места. Поднявшись на легендарный Кароол в Таласе, он представил себе, как здесь будут жить киргизы, сплочённые и свободные.
Что ж, мечта Манаса в значительном смысле сбылась: мы живём на своей земле, не исчезли, не рассыпались и не растворились в других народах, живём в мировом сообществе как самостоятельная нация и независимое государство. Однако всё остальное, как видим,
Да, кое-что уже удалось. Столица возрождается, с удивительной быстротой вырастают красивые дома и торговые центры. Наши строители овладели всеми секретами своего дела и обнаруживают при этом хороший вкус — у нас нет причин жаловаться на то, что новые здания портят облик столицы, как это было раньше. А был страх, причём обоснованный, что после ухода Союза мы придём к такому развалу, к такой деградации, что будем отброшены как минимум к началу XX века, когда киргизский народ влачил существование уровня чуть ли не Средневековья. Сейчас мы видим похвальное разнообразие архитектуры. Нет, убогие киоски и разного рода забегаловки всё ещё оскорбляют глаз, но, тем не менее, Бишкек наш становится всё лучше.
Радует наша молодёжь, которая знает языки, учится и одновременно работает, стремится ко всему новому и передовому.
Тем не менее манкуртизм — нравственный и духовный, о чрезвычайной опасности которого для исторического развития и морального здоровья киргизов всё время предупреждал Чингиз Торекулович — вовсе не ушёл в небытие. Вместе с тем этот айтматовский завет-предупреждение имеет не только национальное, но и широкое общечеловеческое значение.
В данной книге не раз подчёркивалось, что судьба Айтматова органически переплетена с историей Советского Союза. История этой могучей державы, её взлёт и падение так или иначе отразились в произведениях писателя. Он ярко отразил противоречия и внутренние коллизии советского общества. Вместе с тем, подобно Хемингуэю, Камю, Маркесу и многим другим крупным художникам
Айтматов ещё долго будет оставаться примером истинной приверженности общечеловеческим ценностям. Его стоический гуманизм базировался на родной киргизской культуре, которую он обогатил, наполнив новым содержанием, связав с русской, а через неё — с европейской цивилизацией. Собственно, в этом и заключался феномен Айтматова, если угодно — его загадка и разгадка. Прочная, удивительно органичная национальная основа его творчества обретала морально-этическое наполнение, а его уникальный писательский голос — достоверность и правдивость, когда он касался насущных вопросов жизни человека XX века, человека неравнодушного, пристрастного, духовно сложного.
Айтматов оставил своим читателям уникальное наследие. О нём долго ещё будут вспоминать, задаваясь неотвратимым вопросом «как быть человеку человеком». Духовный универсализм писателя останется востребованным, покуда призывы к изоляционизму, к закрытым границам, к замкнутым территориям не исчезнут из нашего лексикона.
Не усвоив уроков Айтматова, не проникнувшись особым духом его произведений, нравственно насыщенного слова, мы, киргизы, немногого добьёмся.
