Он закрыл за ней дверь. Не было ничего, чему положено быть при прощании – «до скорого», «звони», «увидимся». Только звук закрывшейся двери – хлопок – и больше ничего.
Отец зашёл ко мне в комнату.
– Кто она? – спросила я.
Отец сел на диван. Я посмотрела на него, и мне показалось, что я не видела его много лет. Он изменился. Хотя на самом деле изменился не он, а, наверное, я.
– Кто она? – я повторила вопрос.
Отец молчал. Потом сказал:
– Если вдруг меня не будет, а что-то случится, деньги лежат в ванной, на шкафу, вверху. Завёрнуты в пакет. Там много. Но все не трать. И матери не давай. Сама покупай, что надо. А лучше положи на счёт – тебе на будущее.
– Кто она? – опять спросила я.
– Никто, – наконец, ответил отец. – Подруга.
Я отвернулась от него и уткнулась в компьютер. Отец уходил к этой женщине – это было ясно. Я постаралась вспомнить, как она выглядела. Она выглядела плохо – хуже мамы. Старше, была совсем не накрашенная, волосы серые, тусклые. Неужели она могла понравиться отцу?
Я вспомнила, как отец, когда пил, включал музыку. Он всегда включал одно и то же – джаз. Диск крутился и крутился бесконечно. Пока отец спал, у него играла и играла одна и та же музыка. Только перед приходом мамы я выключала её. Тогда отец просыпался.
Ещё я вспомнила, что всегда грела отцу еду – мамы часто не было дома, даже по выходным. Я доставала суп, наливала два половника в кастрюльку и ставила на плиту. Микроволновку отец не признавал. Это стало моей обязанностью – греть отцу еду. Сам он этого никогда не делал, если только не был один.
Отец посидел ещё немного, потом встал и обнял меня. Он никогда раньше не обнимал меня. И маму никогда не обнимал.
Потом стал собирался. Я сидела неподвижно и слушала, как он складывает свои вещи. Вскоре хлопнула дверь – и он ушёл. А я всё сидела. Как часто сидела в детстве у окна и ждала. То отца, то маму. Мне всегда говорили – «ты сиди, смотри в окно и считай, сколько машин мимо проедет». Я сидела и считала. Но их было слишком много – и я каждый раз сбивалась.
Это было прошлой весной, перед тем, как я уехала на дачу. Иногда я думаю – а если бы я тогда вела себя по-другому? Если бы не отпустила отца? Если бы я попросила его не уезжать? Остаться и жить со мной. Не с мамой – со мной. Что-то бы изменилось? Наверное, нет. Я не знаю. И уже не узнаю. Я так не сделала. Я ничего не сделала. Хотя могла.
. . .
На платформе было пусто – станция Ухтомская маленькая и не самая популярная. Вскоре подъехала электричка. Светящиеся в темноте окна вагонов казались тёплыми и уютными, и хотелось быстрее попасть в это тепло.
Белый был недоволен.
– Зачем ты притащил её? – говорил он Максу. Я стояла недалеко и слышала.
– Она сама хотела.
– Мало ли что она там хотела! А если она нас ментам сдаст?
– Не сдаст.
– Если сдаст – сам будешь отвечать.
В электричке тоже было малолюдно. В воскресенье встречались только те, кто возвращался из Москвы в свой город, или же те, кому некуда было ехать – они садились на Казанском вокзале и выходили только на конечной, чтобы снова сесть в поезд и поехать обратно. Их называли «бегунками», потому что они могли кататься вот так до самого последнего поезда, а потом просто сойти на конечной и ждать на станции утра, чтобы поехать опять. Это были тихие пьяницы, которые садились в вагон с целым пакетом пива и сухариков, и пили это пиво всю дорогу, иногда только выходя в тамбур покурить. Такие люди узнавали друг друга повсюду. У них был целый ритуал – заходя в вагон, они тут же опознавали своих, молча подсаживались к ним, начинали шуршать пакетами и ехали вместе, всё так же не говоря ни слова. У них даже была своя солидарность – если кто-то из них замечал контролёра, тут же делал знак другим – и все с быстротой, которую, казалось, сложно было предугадать в таких людях, исчезали из вагона, чтобы через минуту появиться в следующем.
Мы сели на лавочку у тамбура. Белый вытянул ноги на соседнее сиденье и расправил плечи. Он был высокий, сильный и крепкий. По сравнению с ним Макс, который не был таким рослым, казался совсем маленьким. Я сидела напротив Белого рядом с его грязными тяжёлыми ботинками, затянутыми белыми шнурками. Народу становилось всё меньше и меньше – с каждой новой остановкой. Электричка была рязанская и ближе к Воскресенску совсем опустела. Кроме меня, Белого и Макса осталось ещё несколько типичных «бегунков» и один молодой азербайджанец. Он сидел недалеко от Белого, и тот пристально смотрел на него.
Устало проехала тележка с пивом и водой, но никто ничего не купил. Молодой парень хотел было что-то взять, уже даже достал кошелёк, но посмотрел на нас и передумал. Тележка проехала дальше. Белый толкнул Макса. В Коломне вагон окончательно опустел – бегунки вышли в тамбур покурить и не вернулись. Видимо, перешли в другой вагон искать себе компанию. Азербайджанец остался наедине с нами.
Было очень тихо. Я смотрела в окно на привычный унылый пейзаж – вечная стройка, раскрашенный граффити зелёный забор, пятиэтажные одинаковые дома вдоль дороги.
– Жди нас в тамбуре, – сказал мне Макс.
– Зачем? – не поняла я.
