Хоббит глубоко вздохнул. Медленно поднимаясь разумом из манящего прошлого, он возвращался к действительности. Олмер… Олмер, получивший власть приказывать самому Саруману! Конечно, не тому, каким он явился в Серую Гавань, но всё же…
— Скажи, а почему ты боишься
— Потому что я не хочу, чтобы ты рассёк последние нити, связывающие меня хотя бы с таким, пусть кошмарным, но всё-таки телом, — потемнев, ответил Саруман. — Потому что сила, вложенная в этот кинжал, такова, что я бы навеки развоплотился… — Он зябко поёжился. — И тогда не осталось бы уже никакой надежды.
— Но Олмера ты считаешь своим другом? — медленно произнёс хоббит.
— Считал… Он пробудил во мне волю к размышлениям.
— А знаешь ли ты, что именно он подарил мне это гибельное для тебя оружие? Как ты думаешь, почему он это сделал?
Саруман со смертной тоской во взгляде посмотрел на хоббита и промолчал.
— Меня предупреждали, что в этих краях можно натолкнуться на какой-то гибельный Серый Вихрь, — в упор глядя на Сарумана, раздельно произнёс хоббит. — И я видел этот вихрь — вчера, сотворённый тобой. Что это такое и почему гибельно?
— Это то немногое, что у меня осталось из прежних сил. Оружие, поражающее не сразу, а спустя некоторое время… — Видно было, что Саруман говорил чрезвычайно неохотно, лишь вынуждаемый хоббитом.
— Как оно действует? Как ему можно противостоять? — сдвинул брови Фолко.
В глазах Сарумана вдруг, словно быстрый взблеск закатного луча, мелькнул злобный огонь, в презрительно-торжествующей гримасе искривились губы… Но огонь тотчас угас, и злорадная усмешка умерла. Фолко вновь увидел нечеловеческую тоску и отчаяние в очистившемся взоре, устремлённом сейчас на него.
— Я задел кого-то из твоих друзей… — медленно проговорил Саруман, не спрашивая, а словно размышляя вслух. — Что ж, огорчу тебя — против этого нет ни защиты, ни противоядия.
— Что с ним будет?! — яростно вскричал Фолко, в отчаянии стискивая клинок.
— Пока ничего, а потом он начнёт постоянно сводить вас между собой, служить источником распрей, пока вы не передерётесь и не уничтожите друг друга. И он будет шпионить за вами, а когда его спросят — он расскажет всё. Сам он погибнет, наверняка погибнет, — например, вы можете убить его, но о себе он уже не думает.
— А ты не лжёшь, Саруман? — тяжело глядя ему прямо в глаза, спросил Фолко. — Ты великий лжец, Саруман, и один из отцов обмана. Ты много наговорил мне тут, а правда ли всё это? Последняя твоя весть — чернее не придумаешь, но, быть может, ты солгал? Если я пойму, что это так, то, клянусь Горном Дьюрина и Силой Энтов, я доберусь до тебя!
— Никогда я не был более искренен, чем в этом разговоре с тобой, — тихо сказал Саруман, опуская глаза. — Можешь не верить мне, но я был до конца правдив с тобой… И, быть может, великая и милосердная Варда Элберет когда-нибудь зачтёт мне это… — закончил он еле слышно.
Наступила тишина, и Фолко понял, что Саруман действительно не лгал, что какая-то надежда ещё жива в нём, и поэтому на слова его можно положиться.
— Что нам делать с тем, кого ты коснулся?
— Что же тут поделаешь… Стрелу не вернуть. Расстаньтесь с ним как можно скорее, изгоните его. Я постараюсь удержать его возле себя, не дать погибнуть и, быть может, сумею излечить.
Время было на исходе. Хоббиту послышалось, будто где-то в неимоверных далях тонко-тонко зазвенела туго натянутая струна. Что-то колебало её, это был знак, быть может…
— Прощай. Желаю тебе получить прощение.
— Прощай. Желаю тебе не проклясть Хоббитанию.
День и ночь, ночь и день, горы и леса, птицы и звери, люди и стрелы. Саруманово ущелье осталось позади, тропа уверенно вела их к выходу из Опустелой Гряды — к заветному укрывищу Короля-без-Королевства.
Фолко, Торин и Малыш долго судили так и эдак, как же им поступить с Эрлоном; хоббит предлагал под каким-нибудь благовидным предлогом отослать его в Эребор, Торин — в Гондор, не пожалев дать ему с собой золота; однако Малыш неожиданно поднял палец:
— А что, если рассказать ему всё?
— Жестоко, — возразил хоббит. — Представь, каково ему будет?
— А не жестоко ли отсылать его в неизвестность, покалеченного, считай, на верную смерть? — в свою очередь спросил Малыш и этим убедил всех.
Эрлон встретил известие мрачным молчанием, однако остался спокоен и лишь спросил: сколько у него ещё есть времени? Получив ответ, что не менее десяти дней, он, не произнеся ни слова, собрал наскоро свои пожитки и оседлал коня.
— Я останусь здесь. — Голос его был сухим и безжизненным. — Попробую найти эту тварь и договориться с ней. Кто бы он ни был, он не безнадёжный злодей, и, значит, у меня ещё есть шанс…
Эрлону оставили плотницкий инструмент, провизию, оружие; затем друзья поспешно простились с ним, отводя взгляды и торопясь поскорее скрыться за поворотом, — смотреть в глаза товарищу не хватало сил.
— Вы только помните, где я остался… — Голос Эрлона предательски дрогнул, Фолко сморгнул — глаза его вдруг наполнились горькой водой.
