Мир вскоре после наступления нового тысячелетия – убит президент Европей-ского центрального банка, на лбу у него обнаружено необычное клеймо. Австрийский журналист Ганс Вайгерт в ходе своих расследований наталкивает-ся на тайную империю, которую он сначала не может понять. Окутанное тайной копье судьбы, жаждущие власти масоны и таинственный орден «Туле» вплетаются в тысячелетнюю легенду об Агарти и Шамбале. Расселу Макклауду удался политический триллер, к которому стоит прислушаться. Тем не менее, эта книга больше, чем просто роман. Для тех, кто сумеет ее по-нять, все будет уже не таким, каким было раньше. За это ручаются интенсивные исследования автора в области действующих в политике эзотерических тайных обществ.Мир вскоре после наступления нового тысячелетия – убит президент Европей-ского центрального банка, на лбу у него обнаружено необычное клеймо. Австрийский журналист Ганс Вайгерт в ходе своих расследований наталкивается на тайную империю, которую он сначала не может понять. Окутанное тайной копье судьбы, жаждущие власти масоны и таинственный орден «Туле» вплетаются в тысячелетнюю легенду об Агарти и Шамбале. Расселу Макклауду удался политический триллер, к которому стоит прислушаться. Тем не менее, эта книга больше, чем просто роман. Для тех, кто сумеет ее понять, все будет уже не таким, каким было раньше. За это ручаются интенсивные исследования автора в области действующих в политике эзотерических тайных обществ.
Он вернулся домой, в тот город, который покинул почти двадцать пять лет назад. Он никогда не любил его, нет, он даже его ненавидел. И, все же, он когда-то провел здесь почти шесть лет, время, которое он позже обозначал как «самую тяжелую, пусть даже и самую солидную школу» его жизни, время, в которое он загнал себя, и которое гнало его.
Было очень холодно. Изо рта людей вырывались маленькие облачка пара. Воротники пальто прохожих были высоко подняты, руки глубоко засунуты в карманы. Дождь, часами ливший из темных туч, перемежался со снегом. Сильный ветер несся по улицам, заставляя людей идти быстрее обычного. Было ли дело в погоде или только в фигурах, стоявших перед приютом для бездомных в длинной очереди, переминаясь с ноги на ногу? Ему тоже приходилось стоять в таких очередях. Он почувствовал ненависть, ненависть к людям, отворачивающих взгляд, как только он натолкнулся на эти изможденные фигуры. Он чувствовал, что буржуазное общество одновременно отталкивало и привлекало его. Но чем больше он смывал презрение, тем сильнее становилось у него стремление стать частью этого самого общества.
Последствиям этого предстояло сказываться еще долгие годы. Он защищал этот порядок, который он в то же время отвергал. И так, когда он, отвергнутый, встал на сторону отвергающих, он попытался устранить внешне видимое перенесенное унижение. Он хотел бросить миру свои упреки, чтобы объяснить несовершенством мира собственную судьбу.
Тогда, когда он стоял в длинном ряду перед приютом, чтобы получить тарелку супа, среди собравшегося сброда мегаполиса, тогда он был еще очень далек от этого. Это было в ноябре 1909 года. Все же, до 24 мая 1913 года, когда он по-вернулся к этому городу спиной, он должен был получить для себя то, что поз-же один из его биографов назвал «гранитным фундаментом», не догадываясь, насколько на самом деле правильным было это определение.
Теперь, когда тогдашние события в уме промелькнули перед его глазами, он снова стоял там, где он в 1910 году стоял первый раз. До 1913 года он бывал здесь десятки раз, но все же никогда не пользовался привилегией быть тут только в одиночку, один на один с копьем судьбы, один на один с историей.
Сегодня его провожатые выполнили это его желание. Уже прошло около получаса с тех пор, как они закрыли дверь за собой. Теперь он погрузился в мысли, производил впечатление медитирующего, ведущего диалог со своим Богом. Го-лову он вытянул вперед, колючий взгляд уставился на копье, которое лежало на красном бархате перед ним.
Внезапно верхняя часть его туловища начинала дрожать, сначала очень легко, потом все сильнее. Наконец, дрожь охватила его руки, голову, ноги. На лице появились капли пота, которые, стекая вниз, оставляли соленые следы на коже и мочили волосы его тонких усов. Дрожь переходила в настоящий озноб, но взгляд его оставался направленным неподвижно на острие копья. Но транс, который напал на него, чтобы овладеть его духом, не позволял больше ничего воспринимать его органам чувств.
Рот раскрылся и наружу вырвался крик, в котором не было ничего человеческого. Его руки рванулись вперед, схватили копье, вырвали его в воздух. Голова одним толчком поднялась кверху, его темные глаза буквально приклеились к части истории, которую он держал в вытянутых, дрожащих руках. Его фуражка соскользнула вниз и упала на землю. Прядь волос упала на покрытый потом лоб.
Он стал единым целым с магическими силами, которые излучало копье, флюиды которого распространялись по нему, наполняли его и порождали возвышенное чувство, которого он не испытал еще никогда.
Он ждал четырежды по семь лет – 28 лет в целом – этого момента. Теперь, в ночь с 14 на 15 марта 1938 года, он, наконец, держал это копье в своих руках. Он стал единым с судьбой, он сам стал судьбой. Крик утих, перешел в хрип, верхняя часть туловища упала вперед и ударилась с грохотом о маленький сто-лик. Его пальцы судорожно сжимали кусок металла, так, как будто они клялись никогда больше не отпускать его.
Всего несколькими часами раньше он вошел в город. Тот город, который он в 1913 году покинул тихо и тайком, теперь он брал его для себя с триумфом. Восторженные толпы, море цветов, лес знамен, бушующее ликование, громкие фанфары, украшенные дома – все это для него, когда-то отвергнутого.
Когда немецкие войска вступили в город, австрийский президент дал приказ герметично перекрыть центр Вены и охранять, прежде всего, правительственные здания около дворца Хофбург. Но когда отряды полиции прибыли туда, они натолкнулись на вооруженные отряды СС. Эрнст Кальтенбруннер лично наблю-дал за передачей ключей от сокровищницы, так как это помещение было важ-нее, чем все правительственные здания вместе взятые, важнее, чем все остальное. Оно и было как таковое целью. Не просто так занятие дворца было приоритетным заданием, и переворот был спланирован в стиле генерального штаба.
