Вика грустно хихикнула. Ну да. Глупо в двадцать пять лет рассуждать о судьбах человечества. Но это всё Темникова. Галина Ивановна будь неладна она и весь этот вечер.
Отчего-то Вике так нестерпимо захотелось вдруг пышных платьев и вуалей. Так вдруг обидно стало что, случись чего, за неё не то что на дуэль никого не вызовут, даже морду не набьют, хоть плачь.
«И что за блажь в голову лезет, — одёрнула она себя, — а слог-то, слог-то каков. Было, были, была. Да меня б уволили за такое, в первый же день. К чёртовой бабушке — Галине Ивановне. И сидели бы мы с нею вдвоём, рассуждая о нынешней молодёжи». Хотя, справедливости ради, от Темниковой таких разговоров ожидать не стоило боевая старушка, всё-таки, Галина Ивановна. Представить такую на лавочке у подъезда никак не получалось.
«Да и что хорошего в восемнадцатом веке, — продолжала рассуждать Вика, — поголовная оспа, вши и клопы. Хотя вши и сейчас есть. И клопы, наверное, тоже, в деревнях где-то. Зато ни интернета, ни поездов с самолётами. Тот же князь, вон, наверное, неделями из Петербурга в Москву добирался. Только и того что манеры, да шляпы с перьями. Эх, вот сейчас бы те обычаи, да в современных реалиях! Красота».
Вика зажмурилась, представив сообщение в " Вайбере«: — «Сударыня, не изволите ли вы прогуляться со мною в оперу. Сегодня там обещают аншлаг, — будут давать Тимоти и бесплатный » Мохито", будьте всенепременно«. Вика расхохоталась перепугав сонного бариста.
«Да и кто сказал, что Темников, именно таков каким княгиня его описывает. А даже если таков, кто сказал что остальные дворяне, тех же принципов придерживались. Ведь, наверняка, встречались среди них и подлецы и сквалыги. А вот засел в голове стереотип, дескать, дворянство равно благородству. Ой, вряд ли. Но вот Темников, он интересен».
Ранее Виктория исключительно за Лизкиной историей охотилась, но то другое, то для работы. А вот теперь...
***
— Лизка-то? — переспросила Галина Ивановна, — Лизка была рыжей.
— А как... — начала, было, Вика, но была остановлена Темниковой.
— Знаете, голубушка, это я вот перед вами всё бодрюсь, а на самом деле память меня уж подводит. Да, подводит.
Вика лицом изобразила непонимание.
— День сегодня такой, — пояснила княгиня, — точно в этот день, двести семьдесят лет назад, Лизка и погибла. И тут вы приходите, с расспросами о ней. Не находите что это как-то символично? Нет?
Вика, интенсивно, головой закивала, очень символично, мол, и кто бы мог подумать.
— А погибла она...?
«Ну а вдруг, — решила журналистка, — вдруг сработает». Сработало, к её удивлению.
Темникова глянула хитро, подмигнула заговорщицки, — Всё подловить пытаетесь!? Хм, завидное упорство. Наверное, очень хорошая черта для людей вашей профессии. А вы знаете, расскажу, пожалуй, там и тайны-то особой нет. В этот день, на семью Александра Игоревича очередное покушение устроили.
— Очередное? — сделала стойку Вика.
Галина Ивановна лишь отмахнулась от этой провокации.
— Так вот, Лизка Синица, каким-то образом предотвратить его сумела, спасла княжича Дмитрия, это сын Александра, если что, и жену его Ольгу. Спасла, но сама погибла при этом. Сами понимаете, память о таком очень долго не стирается. Вот оттуда и благодарность, и памятник что так вас заинтересовал. И память. Вот скажите, Виктория Дмитриевна, вы о своём прапрадеде, много знаете?
— Ну, — замялась Вика, — Калистратом его звали, кажется.
— Вот, — многозначительно подняла палец к потолку Темникова, — а ведь и сотни годков не прошло, наверное.
Вика виновато шмыгнула носом.
— А тут, почти триста лет, о какой-то крестьянке полуграмотной помнят. Нет, что не говори, а щедро отдарились мои предки за службу, очень щедро.
Своё мнение Вика решила оставить при себе. А то, ненароком, заденет самомнение эксцентричной старушки, и та, из вредности, рассказывать перестанет. Впрочем, Галина Ивановна, вероятно, рассчитывала на другую реакцию, поскольку вздохнула, огорчённо, и объяснять принялась.
— Вы поймите, Виктория Дмитриевна, мы ведь о тех временах ничего не знаем. То есть, вообще ничего, это я вам как историк скажу. Нет, нет, фактами, датами, и то и другое перевранное зачастую, мы владеем, и трактуем их в силу своего понимания. Вот именно что своего. Но тех людей мы уже не понимаем, и их поступки оцениваем со своей колокольни. Да вот хоть та же Лизка — девица, устроившая свою карьеру через постель. Для того века это было обычно, для нас с вами терпимо. Для вас в силу морали двадцать первого века, для меня из-за старческого цинизма. А ведь ещё двадцать — тридцать лет назад, такое ничего кроме брезгливого презрения не вызывало. Прилюдно, по крайней мере, на публику.
— А с чего вы взяли, что через постель только? — поинтересовалась журналистка.
