Задавшись целью описать садовника Людей Будущего, мы волей-неволей столкнемся с определенными трудностями. Из всех Фотурианцев Вертен Ю был наиболее похож на человека грядущего упорядоченного мира — стало быть, оказывался практически лишен каких-либо ярких, отличительных качеств. Имея за плечами жизнь без всяких трагедий, в орден он вступил с той же естественностью, с какой юноши из знатных семей поступают на государственную службу. Фотурианцы — бунтари, борцы с чудовищами и тиранами — были для него кем-то вроде комитета по озеленению парков и скверов, учреждением чрезвычайно полезным, но лишенным всякого священного ореола. Все это отнюдь не значит, что Вертен Ю был посредственностью; напротив, сам характер его дарований говорил о том, что источником их является не душевный надлом, как у большинства его товарищей, а именно душевное здоровье. Тягу к насилию, интерес к запретному знанию, жажду власти Вертен Ю воспринимал как вредные, но вполне преодолимые пережитки. Биограф, настроенный неблагожелательно, увидел бы тут высокомерие, однако будем честны: ни разу за всю свою жизнь Вертен Ю не дал к этому повода. Это был открытый, жизнерадостный и отзывчивый человек, чья любовь к людям не уступала его любви к цветам. Быть добрым, вежливым, скромным и самоотверженным ему было совсем нетрудно, проще простого, все равно что дышать — и потому среди Фотурианцев то, что он совершил в Земле Тернов, не считается особенным подвигом. Там, где другой Фотурианец был бы обречен мучиться, ошибаться и сквозь тернии пробиваться к истине, Вертен Ю просто не мог поступить иначе.
Город, известный ныне как Встреча, раньше звался просто — Четвертый. Как и его соседи, Пятый и Шестой, то был типичный провинциальный город Земли Тернов. Серые блоки домов делили на равные доли прямые как палки улицы, и каждая улица неизбежно вела к городской площади. В центре площади на огромной бетонной клумбе красовались цветы, вырезанные из жести, ржавые от бесконечных дождей. Всего в двадцати милях от шумной и воинственной столицы это было настоящее царство затхлости и забвения, пустота, принявшая облик человеческого жилья.
Они приближались к центру с трех разных сторон — убийцы, садовник и Арваньо, посланник Забытой Армии, ее безмозглое щупальце, отправленное по миру шарить в поисках новых сил. Они увидели друг друга одновременно, Вертен Ю сунул руку в свою котомку с семенами, и смертоносное трио обнажило свое оружие. Не остановился лишь Арваньо, и вышло так, что встал он ровно между ними — оболочка от человека, опаленная постыдной и непреодолимой страстью.
Первый заговорил Когтен, мягкий его бас звучал мурлыканьем сытого кота и в солнечный полдень заполнял собою всю площадь.
— Что ты, дружок? — сказал он Арваньо. — Вышел прогуляться, забыл дорогу домой? Отойди в сторону, мой милый, или возвращайся домой, смотри на нас из окошка. Что за прок ломать такое маленькое несчастное существо? Я даже отсюда вижу, что ты раздавлен — ползи же в свою норку, под свой уютный камешек!
Но Арваньо не сдвинулся с места, и тогда заговорил Клювд:
— Прочь! — взвизгнул он. — Убирайся! Твои глаза высохли, твои уши ничего не слышат! Ты бесполезен! Прочь! Прочь! Прочь! Нам ни к чему убивать тебя!
— Убить-то как раз можно, — задумчиво почесал подбородок Клычмар. — Вот только работа выйдет сверхурочная, а кто же нам за нее заплатит? Или в нашей славной книжечке есть графа «Благотворительность»? Нет, господа, договор был всего на одну голову. Я рад каждому случаю продемонстрировать свое искусство, но не меньше я люблю, когда в отчетности комар носа не подточит.
Так сказали убийцы, но Арваньо не отступил. Вот они застыли в нерешительности — мгновение перед взрывом — а потом Когтен положил Клычмару руку на плечо и сказал:
— Не будьте педантом, коллега. Один ударчик. Только один.
— Один? — переспросил Клычмар.
— Один? — переспросил Клювд.
— Один ударчик, — повторил Когтен.
— И только? — спросил Клычмар.
— Один ударчик, и только! — крикнул Клювд.
— Всего один, — пообещал Когтен. — Всего один удар, и все.
— Всего один! — крикнул Клювд.
— Хорошо, — сказал Клычмар. — Хорошо. Склоняюсь перед вашим красноречием — всего один ударчик, как вы изволили выразиться. Но я дорожу своей репутацией. Никто не должен узнать о том, что я — я! — сделал это бесплатно. Один ударчик — но никто никому!
— Один, и все, — поклонился Когтен.
— Один, и все! — крикнул Клювд.
— И никто никому! — воскликнули одновременно все трое.
Все это походило на спектакль — да это и был спектакль, отработанный и сыгранный тысячу раз. Перебрасываясь репликами, словно жонглеры — мячами, они шажок за шажком подбирались к Арваньо, и едва тот оказался заключен в треугольник смерти, как на солнце сверкнули ножи.
