В какой-то момент больная обнаружила, что противиться желанию помочь этим жертвам неведомой силы гораздо мучительнее, чем резать несуществующие веревки, делать искусственное дыхание несуществующим ртам. Она мечтала о дне, когда увидит мир нормальным, но, существуя пока что в искаженном пространстве, не могла не испытывать сострадания к кошмарам собственного разума и потому предпочла действие бездействию, бессмысленную внешне доброту — осмысленному и логичному отстранению.
Такова была ее реакция на мир, и Царада спрашивал себя, не находится ли он в похожей ситуации. Конечно, он не считал происходящее с собой сном, а своих солдат — созданиями этого сна. С безумной женщиной он сходился лишь в мечте о возвращении нормального мира, и если бы Цараду спросили, какие требования он предъявляет к Великим и странам, которые поддерживают Великие, претензии эти, донельзя банальные, звучали бы примерно так:
1. Чтобы он, Царада, оставался самим собой, а не кем-либо еще.
2. Чтобы день был днем, а ночь — ночью.
3. Чтобы сегодня было именно сегодня, а не завтра или вчера.
4. Чтобы живые оставались живыми, а мертвые — мертвыми
— и далее в том же духе.
Разумеется, исполнить эти требования никакое государство не могло, а Великие, которым это было под силу, стояли выше любых требований. И потому медленно, но верно безнадежная борьба за победу — ибо в словаре Царады все еще упорно держалось это слово: «победа» — превращалась в безнадежную борьбу за истину.
Чем отличалось одно от другого? Ничем, кроме понимания. Что бы ни делал Царада, он оставался в своих пределах, жестко очерченных, как и у всех подобных ему. Он выполнял свои бессмысленные обязанности, поскольку ему больше нечего было выполнять, но если раньше он поступал так, ведомый лишь интуицией, инстинктом, неясным желанием продолжать человеческую жизнь, ныне ему предстояло делать все то же самое осознанно, перед лицом не то величайшей неопределенности, не то совершеннейшей пустоты.
Неизвестно, в какой момент Царада решился дать Великим последний бой, и все же, когда это решение созрело, он понял, что к этому все и шло с самого начала, и что будущий его противник в последнем круге давно уже известен и предрешен.
Сражаться было бессмысленно, но необходимо. Только сражением Царада еще мог утвердить хоть какие-то привычные для себя категории. Два живых существа из плоти и крови, два существа в круге смерти — что может быть верней и древней, что больше апеллирует к основам? Царада отдавал себе отчет, что, скорее всего, погибнет — и даже не скорее всего, а с вероятностью в сто процентов — что Великим ничего не стоит переиграть все события заново, и все его сопротивление укладывается в единственную секунду их времени — и все же напоследок желал установить хоть какую-то истину, недоступную разрушению, изменению, отрицанию — и не столько даже установить, сколько хотя бы высказать.
Пусть даже этой истиной будет смерть.
Но почему Бессмертный Победитель? На этот вопрос Царада отвечал себе так:
В конце концов, правда и есть та точка, где пересекаются Великий непостижимой силы и безвестный ваятель пирожков и пышек.
Но — никаких приглашений на казнь, кому осталось дело до затянувшейся секунды? Нуждаешься в гибели — ищи ее сам. Царада мерил шагами свою комнату: пять — налево, пять — направо, и опять, и опять. Когда же время настало — его собственное, глубоко личное время, недостижимое все же ни для какого врага — он подпоясался ремнем, превращенным в очковую змею, вооружился пистолетом, превращенным в черепаху, встал на пороге узилища и, зажмурившись, шагнул вперед.
