– Соболей уж и теперь много повыловили. Редки они стали, да и дороги. Сам посуди: охотник царю ясак платит, воеводе платит, затем общинникам, кои город содержат, да одного зверя сборщику ясака отдает, да подьячему, да караульщикам… Сколько у него остается мехов-то? Всего ничего. Ты, вижу, промышленник небогатый, купец невеликой. Руки дрожали, когда шесть гривен отсчитывал пошлины. На деньги тебе мехов не накупить. Надейся, стало быть, на свой труд да на удачу в промысле. Зимовать будешь?
– Придется, видно, – ответил озадаченный Аверьян. – Соболя ведь зимой промышляют.
– Ну, зимовка будет нелегкая. Харчей надо немало, одежды, припасов. Так что на дешевый товар не рассчитывай, – стрелец умолк.
– Понял, братец, – сказал Аверьян. – Спасибо за советы. Как бы трудно ни было – обратно ни с чем не пойдешь.
– Желаю удачи тебе, холмогорец, и людям твоим!
– Еще раз благодарствую.
– Знаешь, как идти дале? – спросил стрелец.
– Путь плохо знаю. Иду лишь по лоции.
– Ну, лоция лоцией, а я тебе дам совет: пойдешь губой напрямик до Заворота, где обская вода с тазовской встречаются. Тут и самое опасное место. Бивало у Заворота кочи о каменья, а то и льдины зажимали суденышки, ежели ветер с полночи. Там гляди в оба! Ну, а Тазовской губой идти легче, вода спокойнее. Прощевай! Авось по осени встретимся в Мангазее. Мы вернемся домой перед ледоставом.
За сутки артельщики немного отдохнули. Аверьян покинул гостеприимный стрелецкий стан и пошел Обской губой дальше к своей цели.
Мангазейский воевода Иван Нелединский в своей канцелярии разбирал судные дела и жалобы, венчая их приговором. Он сидел за столом, покрытым тканой зеленой скатертью с голубыми узорами по кромке, расстегнув воротник кафтана: в комнате было жарко натоплено, пахло дымком. Слуги, видно, недавно закрыли печь. Воевода недовольно морщил нос. Вьющиеся черные волосы его были расчесаны на прямой пробор. Из-под выпуклого лба и широких бровей сердито глядели цепкие ястребиные глаза. Борода у воеводы курчава, окладиста. Лицо белое, упитанное. На руках – золотые перстни с камнями.
В небольшое оконце с тонким свинцовым переплетом видна площадь с проходящими и проезжающими мангазейцами. Верхушка Троицкой церкви сверкала куполами.
Сбоку у стола примостился длинноволосый подьячийnote 18 с толстоносым хитроватым лицом. Губы у него узкие, злые. Перед подьячим – бумага, бронзовая чернильница с маленькими ушками для подвески к поясу на шнурке. В руке – гусиное перо, только что очиненное.
Стрелецкий голова Иван Батура пришел к воеводе с докладом о происшествиях в мангазейской вотчине за последние дни.
– Позавчера стрельцы приволокли в съезжую язычника по имени Тосана. Был он зело пьян, а при нем нашли порох и пули в количестве изрядном, – говорил Батура, стоя перед воеводой. Он был высок и чуть наклонял голову, чтобы не задеть за низкую притолоку. – Когда самоед проспался, стали пытать, где он взял огневой припас. А он поведал, что припас оный весной купил у купцов, имени коих не ведает, спрятал на посаде, а нонче хотел увезти в становище. Где прятал – не сказал. Ну, припас, понятное дело, отобрали, самоеда выпороли и отпустили.
– Для чего отпустили? – спросил воевода. – Не выпытав, у кого взял порох да свинец, нельзя было выпускать! Забыли, как осаждали крепость пять лет назад? Еще того не хватало, штобы туземцы в нас нашими же пулями палили? Где он теперь, этот самоед?
– Откочевал неведомо куда.
Воевода недовольно хмыкнул.
– Сыскать. Допросить снова. Откуда туземцам взять огневое зелье, как не у стрельцов? Русские охотники не продадут – у самих мало. Утекает порох с пулями из твоих кладовок! А куда? Войны нет, в стрельбе надобности тоже нет. Сам виноват: за стрельцами плохо следишь, – выговаривал воевода. – Сыскать самоеда!
– Будет исполнено, – поспешно заверил Батура. – А кладовки свои проверю, все припасы огневые на весах перевешаю и опечатаю.
– Проверь-ко, проверь! Ну, что еще?
– Из Инбацких краев, с верховьев Таза, самоеды приезжали. Челом били. Жаловались, што шайка лихих людей ночью налетела на стойбище. Все добро туземцев перетряхнули, искали меха да золото-серебро. Двух молодых самоедок в лес утащили. Надругались над ними, потом отпустили… Зело сердиты были старшины. Еле успокоил. Обещал воров сыскать и наказать.
– Ищи ветра в поле! – раздраженно бросил воевода. – Видать, из беглых литвинов да поляков!.. Мало ли их по лесам шатается после того, как вором Лжедмитрием из пушки на Москве выстрелили. Смуту сеют, беспокойство. А ну, как опять туземцы к крепости подступят?
Батура растерянно развел руками.
– Старшины говорили, что лихие люди ругались по-русски. Не поляки, видно, разбой чинят…
Нелединский вздохнул, подумав, обратился к подьячему:
– Напиши грамоту во все ясачные зимовья: беглых людей ловить, зело виноватых – в колодки и в Тобольск. Мене виноватых гнать в шею из этих мест. Разбоя в самоедских да остяцких становищах не чинить. А отвечать за все – ясачным сборщикам со стрельцами и казаками. Головой!
Перо подьячего заскрипело по бумаге.
– Ну, што еще?
