– Но, дедушка, у меня один только балахон!
– Давай, ничего не сделается.
Снял мужик балахон. Нагреб ему дедка уголья столько, что он насилу домой донес. Свалил на пол, видит – золото.
«Пойду к брату, попрошу маленки.note 27».
Брат богатый и говорит:
– Баба, что он станет мерить? У него ведь и зерна-то нету. Давай-ко мы намажем смолой дно-то маленки, дак и узнаем, что он будет мерить.
Вот мужик смерил золото, намерил три маленки и понес маленку брату. Пристала ко дну монета – золотой. Вот богатый глядит:
– Где же он денег взял? Давай-ко мы его, баба, созовем в гости, дак он нам и скажет.
Вот они пришли звать его в гости:
– Брат, пойдем к нам в гости, у тебя ведь есть нечего.
Заплакал брат от радости и пошел. Богатый спрашивает:
– Где же ты золотишко-то взял?
– Да я-то у вас был за угольем, вы мне не дали. А пошел в поле, увидел пожог. Подошел – там сидит дед. Я у него попросил уголья. Он столько мне нагреб, что я насилу и домой принес.
Богатый мужик говорит бабе:
– Баба, тащи мне новый балахон, он большой – так я еще не столько принесу.
Вот пошел он в поле. Видит – сидит старичок.
– Дедушка, дай-ко мне угольков.
– Давай балахон стели.
Он и подостлал балахон-то.
– Придешь домой, так клади-то на сарай, в сено, а то украдут.
Пришел мужик домой, принес уголье, положил на сарай. Только в дом, слышит – кричат:
– Горим, горим!
Посмотрел, а у него уже и двор-то сгорел.
Пока они тут бегали, у них уже и дом сгорел. А бедный-то брат стал жить таким богачом – богаче его нет.
Баюнок умолк. Послышались замечания:
– Сгорел, значит, жадюга-то!
– Так ему и надо.
Никифор вдруг торопливо поднялся с нар и огромный, косматый, словно медведь, босиком зашлепал по полу к камельку:
– Надо посмотреть, не осталось ли там головни. Уснем – не ровен час… угорим!
Товарищи ответили ему дружным хохотом.
– Экой ты боязливый! На медведя бы пошел, а угореть боишься!
– На всякую беду страха не напасешься!
– Вам все смешки! – проворчал Никифор, укладываясь снова на нары. – В камельке одна зола, слава богу!
Гурий любил слушать сказки. Его и сон не брал, пока баюнок не умолкнет вовсе. Когда Герасим кончал рассказывать. Гурий просил:
– Еще что-нибудь расскажи!
– А что еще-то?
– Ну, про ерша… Помнишь, сказывал?
– Ладно. Про ерша так про ерша. Братцы, спите ли?
– Не спим, не спим!
Герасим опять начинал сказку. Слушать его – одно удовольствие. Но иной раз Аверьян с Никифором все же засыпали. У Гурия – глаза по плошке. Когда Герасим осведомлялся: «Спите ли, братцы?», Гурий поспешно отвечал: «Не спим, не спим! Давай еще!»
Герасим снова принимался рассказывать и, когда опять задавал обычный вопрос, откликался Гурий. Герасим, догадавшись, в чем дело, натягивал на себя одеяло:
– Те уж давно спят. Ты, Гурка, хитрец!
Рождественские праздники поморы встретили в зимовье своей маленькой дружной семьей. В запасе у Аверьяна было немного солода, а Никифор хорошо умел варить пиво. Подстрелили лося, наготовили себе кушанья, и, сидя в полутемной избе, обросшие, но принарядившиеся в чистые рубахи, артельщики отмечали праздник, словно язычники в лесной избушке перед жертвенником – пылающим камельком.
Хотели было сходить в Мангазею на молебен в церковь, но раздумали: дорога не близкая, малохоженая, места глухие – оставлять зимовье опасно, и порешили не ходить.
В ночь перед рождеством Гурий вышел из избы проветриться – натопили так, что дышать нечем. Его охватила сразу сторожкая тишина. Луна стояла над лесом в густой синеватой тьме. От деревьев по снегу стлались длинные косые тени. Звезды были крупны и ярки. В южной стороне неба фиолетово-красным пламенем горело блеклое зарево. Там, за горизонтом, спасается от лютой зимней стужи солнце. Скоро и оно, набрав силу, взойдет здесь, в полярных диких местах, и почти непрерывная ночь сменится таким же непрерывным днем.
В избенке глухо шумели мужики, обсуждая свои промысловые дела. Пыжьян, узнав Гурия, вылез из своей норы, где лежал на сухом лапнике, подошел, ткнулся холодным мокрым носом в руку. Гурий склонился, приласкал пса.
И тут Гурий услышал звон. Сначала ему показалось, что это звенит в ушах от непривычной тишины. Но звон был резок и отчетлив. «Неужто мангазейские колокола названивают? – подумал Гурий. – Ведь все-таки сорок верст!»
Но он не ошибся. Звонари обеих церквей устроили рождественский благовест, и литая бронза колоколов певуче звенела на разные лады. Отсюда, издалека, казалось, будто позванивают стеклянные стаканы, когда по ним легонько чем-нибудь ударяют.
Гурий позвал артельщиков послушать. Те вышли, молча постояли, вернулись в избу и сели за стол. Гурий тоже сел. Ему было любопытно смотреть, кто каков во хмелю. Выпили немного, с маленького бочонка домоварного пива без хмеля не разгуляешься, однако малость забылись, кто стал веселее, а кто и затосковал.
