Фебуфис встал несколько мрачный и серьезный, молчал в продолжение всего стола, но при конце обеда прямо, без всяких предисловий, спросил Пика:
– Я слышал, ты женишься?
– Кто тебе это сказал?
– Герцог.
– На ком же, смею спросить?
– Ну, что за глупость: будто ты не знаешь.
– До сих пор не знаю.
– На какой-то милой девушке, невинной монастырке, которую ты прозвал «прелестною Пеллегриной». Зачем ты покорил ее сердце и научил ее, как узнавать букана от букашки?
Пик расхохотался.
– И герцог это знает?
– Он говорил мне об этом.
– Боже мой, какая противность! Чего он только не знает? Кажется, все, кроме нужд своего народа!
– Так это правда или нет?
– Что я женюсь?.. Конечно, неправда!
И Пик опять расхохотался. Он, такая маленькая крошка, чья незаметная фигура во всех возбуждала смех и шутливость, как он мог быть любим милою девушкой, которая ему чрезвычайно нравилась? И он женится! Это самому ему только и могло казаться слишком грубою и слишком неотделанною насмешкой, но тем не менее через несколько дней он сказал Фебуфису:
– Знаешь, я в самом деле, кажется, женюсь!
– Отчего же тебе это вдруг стало казаться?
– Оттого, что я сделал Пеллегриночке предложение, и объяснился с ее отцом, и от обоих от них получил согласие.
– Вот те черт! В таком случае я поздравляю тебя, – ты, значит, наверное женишься.
– Да, вообрази, женюсь! Это случилось как-то внезапно… У нее есть кузен, молодой офицер, мерзкий шалун, который выдал мою тайну, и я был должен объяснить мои намерения… Конечно, не бог знает что: мы с нею просто ходили и гуляли, но этот достопочтенный старик, ее отец… он наивен так же, как сама Пеллегрина, и это не удивительно, потому что он женился на матери Пеллегрины, когда ему было всего двадцать лет, и его покойная жена держала его в строгих руках до самой смерти… Она умерла год тому назад.
– Он, верно, рад, что она умерла.
– М…ну – не знаю. Его племянник говорил, будто она ставила его на колени, и за то старичок теперь желает будто компенсации и, как только выдаст дочь замуж, так сам опять женится. Но этому хотят помешать.
Фебуфис уловил вполне ясно только последнее слово и повторил вяло:
– Жениться! Это значительный ресурс при большой скуке.
– Так ты против женитьбы?
– Как можно! Особенно при настоящем случае, когда кое-что может перепасть и на мою холостяцкую долю.
– Да ведь, признайся, и тебе здесь скучно… Ты скучаешь?
– Очень скучаю, мой милый Пик, и потому я был бы очень счастлив, если бы ты и твоя будущая жена не отогнали меня, старика, от своего обеденного стола и от вашей вечерней лампы. А уж потом я буду желать вам спокойной ночи.
– О, конечно, это так и будет! Это непременно так и будет! Мы с тобой не расстанемся и будем жить все вместе. Мы уже об этом говорили. Пеллегриночка тебя очень почитает. Она пренаивное дитя: она сказала, что она меня «любит», а тебя «уважает», и сейчас же вскрикнула: «Ах, боже мой! я не знаю, что больше!» Я ей сказал, что уважение значит больше, потому что оно заслуживается, и указал на ее чувства к отцу, но она пренаивно замахала руками и говорит: «Что вы, что вы, я папу и не люблю и не уважаю!» Я удивился и говорю: «За что же?» А она говорит: «Я к нему никак не могу привыкнуть». – «В каком смысле?» – «Я не могу переносить, для чего от него бобковою мазью пахнет». – «Какие пустяки!» – «Нет, говорит, это не пустяки; мать тоже никак не могла привыкнуть: она правду ему говорила, что он „не мужчина“. – „Что же он такое?“ – „Мама его называла: губка! фуй!“ – „Чем же это порок?“ – „Да фуй!.. мне о нем стыдно думать!“ Ты вообрази себе этакую своего рода быстроту и бойкость в нераздельном слитии с монастырскою наивностью… Это что-то детское, что-то как будто игрушечное и чертопхайское… и, главное, эти неожиданные сюрпризы и переходы, начиная от букана до мужчины и до не-мужчины… Ведь все это видеть, все это самому вызвать и наблюдать все эти переходы…
– Что и говорить! – перебил Фебуфис. – Во всем этом, без сомнения, чувствуется биение жизненного пульса.
– Да, вот именно, биение жизненного пульса.
И ему было дано вволю испытать на себе в разной степени биение жизненного пульса. Одно из высших удовольствий в этом роде он узнал в самый блаженный миг, когда после свадебных церемоний остался вдвоем с прелестною Пеллегриной. Случай был такой, что Пик совершенно потерялся, убежал в холодный зал и, прислонясь лбом к покрытому изморозью оконному стеклу, проплакал всю ночь. В этом же положении спасла его утром его молоденькая жена: она подошла к нему с своим невинным детским взглядом в утреннем капоте новобрачной дамы, положила ему на плечи свои миниатюрные ручки и, повернув к себе этими ручками его лицо, сказала:
– Мой друг, ведь я не раздевалась…
– Мне все равно! – ответил спешно Пик.
– Нет… не все равно.
У Пика кипела досада, и он ответил:
– Я говорю вам: это мне все равно!
– А я… я себе этого даже и объяснить не могу…
– Себе!
– Да.
– Даже себе не можете объяснить?!
– Вот именно!
– Это становится интересно.
