У читателей может возникнуть недоумение: а как же тут обстояло с демократией, которая по сути отсутствовала? – В таком случае придется задать встречный вопрос: отсутствовала где? Если в реальности ее существование вызывает обоснованные возражения, то в сфере идеологии, напротив, была провозглашена "демократия высшего типа", а предметом настоящей работы является структура именно идеологических систем. Разве существовали идеологические запреты, к примеру, на перемещение из деревни в город и обратно, на получение образования, на вступление в партию или даже выход из нее? Всеобщие и тайные выборы государственных органов (в частности, Верховных Советов СССР, союзных республик) также объявлялись свободными, и за гражданином было закреплено прописанное право голосовать "за", "против" или вовсе не приходить на выборы. Под всеми предпосылками, использованными в процессе вывода условия (4), в СССР лежала прочная идеологическая платформа.
Даже требование относительной самоуправляемости партийно-политической системы (а не, скажем, манипуляция ею из государственных кабинетов) выполнялась по сути автоматически: генеральный (первый) секретарь партии, Политбюро, ЦК были властными распорядителями дел в стране. По отношению же к государству постоянно подчеркивался его служебный характер, и рефреном звучал марксистский тезис об исторической неизбежности отмирания государства вообще. Широкие программы обучения (начиная со стремительной ликвидации безграмотности), в свою очередь, способствовали движению общества к состоянию образованного, что не могло не вести к изменениям в характере сознания масс.
В послевоенный период в советской классово-идеологической доктрине происходят знаменательные изменения – по достижении определенного порога общественной образованности и в особенности после осознания властями значения НТР (взрывы американских атомных бомб послужили убедительным аргументом). В таких условиях становилось нецелесообразным продолжать именовать интеллигенцию лишь прослойкой, был запущен в обиход идеологический штамп "советская интеллигенция", а на плакатах тех лет замаячили фигуры мужественного рабочего в спецовке, миловидной колхозницы в косынке, а также интеллигента с сосреточенно-ясным лицом, в костюме с галстуком и в очках. И в кадровых анкетах в графе "социальное происхождение" предлагались три варианта: рабочий, крестьянин и служащий. Такой системе уже, по-видимому, отвечала идеологическая классовая трехчастность (r = 3), а не двухчастность (r = 2). В то же время политическая система, как и прежде, оставалась однопартийной (m = 1, n = 2). Удавалось ли в таком случае обеспечить соответствие классово-идеологической системы, с одной стороны, и партийно-политической, с другой?
Профессионалы из идеологических отделов нашли неординарное решение. У советской интеллигенции, как и у советских служащих вообще, как утверждалось на политинформациях и с трибун, нет собственных целей, отличных от таковых двух главных классов. Подобная социальная альтруистичность, как ни странно, находила сочувственный отклик и у самой интеллигенции, поскольку та почитала себя преемницей демократической интеллигенции XIX в., полагавшей "служение (простому) народу" своей высшей задачей, ради которой можно пожертвовать любым своим благом. Т.е. в данном аспекте спущенная сверху идеологическая директива в значительной степени совпадала с собственной установкой интеллигенции. Однако, несмотря на подобное "хитрое" решение коренной структурной задачи (как идеологически простимулировать интеллигенцию, чтобы поддержать прогресс, и при этом сохранить однопартийность), советское идеологическое здание начало необратимо подтачиваться изнутри, и ведущим средоточием и источником проблем становилась в первую очередь интеллигенция, ее специфические интересы, неудовлетворенные классовые амбиции. К чему это привело, хорошо известно, теперь перейдем к современной России.
3. Современная Россия, часть первая
