Рота Салливана фон Элликота состояла из тридцати одного помазанного рыцаря, считая известного нам рослого, высокородного юношу, теперь так же носившего полосатый плащ. Кроме того, ему подчинялись двенадцать личных гвардейцев и семнадцать, служащих благородным рыцарям его роты. Итого — ровно шестьдесят отчаянных, безрассудно смелых бойцов, готовых решить любую поставленную задачу и выполнить самый невыполнимый приказ… бойкой рысью въезжали на центральную улицу богатой, зажиточной деревни близ Каменных бродов. Несмотря на высокий крепкий частокол, окружающий селение, отряд без малейших препятствий въехал в широко раскрытые ворота. Что говорило о некой житейской мудрости местных жителей. Знающих, что отдав часть — иногда можно сохранить целое. Именно с этими словами спешившегося фон Элликота встретил староста деревни, иссушенный годами, но сохранивший гордую осанку и ясный взгляд старик.
— Разумно, ничего не скажешь, — Салливан холодно посмотрел на традиционные чаши с вином и молоком, которые ему вынесли в знак доброй воли. — Налицо положительное влияние старины Рейнолдса.
— Его милость, господина Рейнолдса, повесили еще по весне, сир. — Выговор старосты был характерен для крестьянина, но манера держаться серьезно отличалась от окружающих селян. Старик был почтителен, но не испуган, вежлив, но не раболепен.
— Хм… Я знал, что морщинистый прелюбодей своей смертью не умрет. И кто же теперь правит вашим клочком жирной, цветущей земли? Полагаю — его убийца?
— Можно и так сказать, сир. Его палач, господин Тоу… получал с нас налог до последнего времени, — тон и взгляд старосты были красноречивее невысказанных слов.
— Тоу? Даже не слышал о таком. Вероятно, очередной выскочка. И что же, он поощряет такое радушие к гостям?
— Если что и можно сказать о нашем предыдущем господине, сир, — сказал старик с заметным нажимом, вероятно из опасения, что Салливан не понял предыдущего намека, — так это то, что он был человеком практичным. Ценил, а насколько позволяли обстоятельства и берег, трудолюбивых крестьян.
Салливан понимающе улыбнулся. Перевел взгляд со старосты на загорелую женщину, все еще державшую в руках поднос с символичными чашами. Та не поднимала глаз. Вино и молоко в чашах еле заметно колыхались. Женщина дрожала.
— Хорошо, отец. Ты уже понял, что мы здесь надолго, — ни секунды не веря в это, протянул Салливан, — а значит, будем по-доброму. Хороший трудолюбивый крестьянин всегда найдет, чем накормить своих доблестных защитников. Найди мне пару телег, побольше да покрепче, — рыцарь задумчиво загибал пальцы, — найди лошадей, чтобы в те телеги запрячь, крепких и выносливых, разумеется. Ведь телеги то будут тяжелы, ох тяжелы-ы-ы… Но не переживай. Я вижу у тебя здесь народу то не так много, видать все по лесам разбежались да в погреба попрятались. Ну, так ведь мы ребята крепкие, не ленивые. Поможем тебе те телеги то наполнить. Да глядишь и из погребов твоих трусоватых земляков повыковыриваем, чтобы тоже подсобили.
Салливан взмахнул рукой. Большинство его людей спешились и рассредоточились по деревне. Сам рыцарь напомнил старосте, что в такую пору у всех хватает собственных дел, а значит ни к чему друг друга задерживать. Говорил тихо и спокойно, но закончив, не спускал глаз с него еще пару секунд. Старик нервно сглотнул. Поспешность, с которой он принялся раздавать своим людям указания, свидетельствовала о его понятливости.
— Салливан, — подъехав вплотную, тихо начал Остин, — а на кой нам телеги? К чему нам столько? Идем налегке ведь, Данас…
— Налегке, — перебил Салливан, — но им это знать ни к чему. А излишек скинем в овраг. И еще… Не стой столбом. Иди уже… командуй. Хотя бы гвардией, для начала.
Остин не очень представлял, что же именно ему делать. Но ловко соскочив с лошади, кинул поводья одному из ополченцев, нанятых накануне, и бодро зашагал за гвардейцами фон Элликота.
— А может вы ее еще сожрете? — в голосе молодого рыцаря звучало отвращение. — Портки надень… воин. И живо во двор, там поросята бегают, один другого жирней.
Двое мужчин на мгновение замерли в замешательстве. Один из них, долговязый лысеющий тип в засаленной кожаной жилетке поверх кольчуги, держал под мышки вырывающуюся девушку лет пятнадцати. Другой, ширококостный, с большим, не раз сломанным носом, медленно разжал огромные кулаки. Неловко выпустив ноги девушки. На голых тонких лодыжках заметно белели следы пальцев. Долговязый неловко отстранился, разведя руки в стороны с самым невинным видом, при этом щеря в улыбке корявые, мелкие зубы. Здоровяк подтянул снятые было портки, с забавно расстроенным выражением лица. Тяжело вздохнул, на прощанье пожирая глазами девушку, свернувшуюся на полу в позе зародыша и вздрагивающую в беззвучном плаче. Оба осторожно просочились к выходу мимо Остина. Уходя, здоровяк громко шмыгнул носом. Во влажном хлюпающем звуке слышалась горькое разочарование и обида на жестокую несправедливость.
