В этот момент послышалось жужжание. Ого, каким-то чудом в карцер залетела муха! Я устроил за ней настоящую охоту, но всё-таки поймал живьём и в прыжке приклеил к паутине. Двукрылое насекомое тут же отчаянно затрепыхалось, пытаясь освободиться, а Бармалей шустро посеменил к своей еде. Как кусал, я не разглядел, но вскоре муха затихла, а паучок вернулся на прежнее место. Видно, решил подождать, пока жертва испустит дух, а может, ещё по какой причине. Но через час Бармалей приступил к трапезе, занявшись высасыванием из насекомого соков. А мне запоздало муху стало жаль. Но соседа по карцеру тоже жалко, в общем, уговорил я себя, что поступил правильно.
На следующий день вновь дежурил тот самый немолодой надзиратель лет пятидесяти. Дождавшись, когда он заглянет в глазок, я спросил:
— Товарищ лейтенант…
— Сержант я, — ответил тот, но видно было, что слегка польщён.
— Товарищ сержант, вот я сижу тут, как орёл молодой в темнице сырой, и мучаюсь догадками.
Молчит, но глазок не закрывает. Видно, заинтересовался, ждёт, что я дальше скажу.
— Не могу понять, за что меня сюда определили? Если бы хоть знал, то, может, пребывание в карцере показалось бы не таким тягостным.
— А то прямо не знаешь!
— Клянусь!
Зрачок на какое-то время пропал из дыры глазка, похоже, надзиратель оглядывался, потом появился снова.
— Пузырёва бил?
— Которого в госпиталь увезли с пробитой головой?
— Ага, его. Этот-то Пузырёв, когда очнулся, на тебя показал.
— Как он мог показать?! Я ведь в лёжку был, после допроса пошевелиться не мог!
— Ну, это уже не ко мне. За что купил — за то и продаю.
Надзиратель ушёл, а я остался вновь наедине со своими мыслями. Вот же сука этот Пузырёв! Гадом буду, вернусь в камеру — ещё раз по больной башке ему настучу. Хотя ещё неизвестно, когда он сам-то из больнички выйдет, на мой взгляд, ему постельный режим был обеспечен на месяц как минимум. Ну, может, ещё встретимся.
В карцере я пробыл ровно неделю, после чего меня, малость неухоженного, но всё ещё бодрого, вернули в общую камеру. На прощание я мысленно пожелал Бармалею удачи. Он-то остаётся в одиночке, бедолага, до следующего постояльца, который может оказаться не таким добрым, как я. Возьмёт и смахнёт паутину вместе с ним.
Меня сразу обступили старые знакомые, коими я считал комбрига, артиллерийского инженера и ещё нескольких человек.
— Ну как вы там? За что вас в карцер?
Пузырёв, как я и предполагал, ещё не появлялся, а его подельники во главе с Костылём затихарились в «блатном углу». Косясь в их сторону, я негромко поведал причину моего заточения.
— Вот же сволочь! — с чувством выдохнул Куницын. — Жаль, что мы его не добили.
— Тогда было бы ещё хуже, — взвешенно ответил я. — Репрессии для отдельно взятой камеры последовали бы такие, что мама не горюй. Всем досталось бы, кроме этих, — кивнул я в сторону напряжённо прислушивавшихся к нашему разговору уголовников, которые тут же сделали вид, будто заняты перекидыванием засаленных картишек.
— Теперь, если что, могут и срок накинуть, — покачал головой Павел Иванович.
— Пусть сначала докажут, что это он бил, — вставил Кржижановский. — Неужто они поверят словам какого-то уголовника, который в темноте даже не видел, кто его лупит?! Если надо будет, я выйду и скажу, что это моих рук дело. Тем более я действительно принимал участие в этой схватке.
— И я присоединюсь. — Это уже инженер.
— А я предлагаю придерживаться версии с падением с нар, как сразу сказал Куприянов. — Коган смотрел на нас, как воспитатель в детском саду смотрит на своих маленьких подопечных, ляпнувших какую-то глупость.
— Нет, ну а что, не знаю, как вас, а меня на допросе по поводу этого события не спрашивали, они под меня как вора и антисоветского элемента копают, им не до таких мелочей. Вас спрашивали? Тоже нет? Вот, значит, можно сейчас всем скопом сговориться, что этот ротозей во сне свалился с нар головой вниз.
— А я надзирателю в карцере сказал, что в своём физическом состоянии не мог принимать участия в ночном побоище.
— Ну, про побоище вы зря, конечно… Может, этот надзиратель уже и забыл, что вы ему сказали?
— Костыль наверняка всё рассказал, его тоже на допрос вызывали. Да и Попов тогда заявил, что не верит в историю с падением со шконки.
— Ладно, чёрт с ним, с Пузырёвым… Вы-то тут как без меня? — поинтересовался я у сокамерников. — Смотрю, Феликс Осипович, вы прихрамывать начали…
— А, — махнул рукой комбриг. — Снова били, лупцевали палкой по пяткам. Кости вроде целы, а всё равно больно.
— По-прежнему стоите на своём?
— Стою за правду, и менять свою позицию не собираюсь!
— А у меня бывшую жену арестовали, с которой я второй год в разводе, — вздохнул Куницын. — Следователь у меня не зверь, с ним и по душам поговорить можно, вот он и сообщил на допросе. Баба-то с характером, что уж тут, тяжеловато с ней было жить, но всё равно жалко. Я спросил у следователя, что там с нашим общим сыном, говорит, бабка забрала, то бишь её мать.
— Я слышал, уже и детей врагов народа арестовывают, — вставил Коган.
— А их-то за что? — изумились одновременно комбриг с инженером.
