Тут же вдоль ограды стояли в ряд три ларька с вывесками «Моссельпром», «Розторг» и «Хлеб». Сам же Тишинский рынок напоминал большое человеческое море, над которым стоял нескончаемый гул. Продуктов здесь не имелось за исключением фуража для скотины, зато всякого ширпотреба хоть отбавляй. Самовары, подстаканники, посуда, копии картин, поношенная одежда и обувь… Ага, вот и носки-чулки, а там вон ещё, и ещё… Тут тебе и новые с биркой, и ношеные, местами даже заштопанные. Хм, надо же до такого докатиться, я всегда считал, что трусы, носки и прочая хрень типа нижнего белья — товар сугубо личный, если уж ты его купил, тебе его и носить. Так что бэушные вещи я проигнорировал и, потратив два рубля с полтиной, стал обладателем двух пар носков чёрного и коричневого цвета. В той жизни как-то сдуру купил несколько комплектов одного цвета, так после первой же массовой стирки я все носки перепутал. Причём там даже почему-то было трудно отличить, где правый, а где левый, так и надевал что придётся.
— Носите на здоровье, — напутствовала продавшая мне предмет туалета женщина.
Да уж, спасибо на добром слове, только пришлось купить ещё и специальные помочи, чтобы эти самые носки как-то держались на ногах. М-да, прогресс двигался семимильными шагами.
В соседнем ряду уже у другой тётки я купил двое трусов по местной моде, не в одних же всё время щеголять. Засунул их в карман пиджака. А у третьей за трёшку приобрёл вполне приличную кепку серого цвета, хоть и немного потёртую по полям. Не успел пройти и нескольких метров, как едва не стал жертвой карманника. Выручили приобретённые во время службы инстинкты и мгновенная реакция. Схваченный мной за руку парнишка лет десяти, в поношенной одежонке дёргался что есть силы, но вырвать тонкое запястье из моего железного захвата было нереально.
— Дяденька, я ничего не делал, чего вы меня схватили?
Лишняя шумиха мне была ни к чему, а тут ещё зеваки начали собираться, и продавшая мне кепку тётка раскричалась, призывая позвать милиционера. Поэтому я громко заявил, что лично отконвоирую воришку в ближайшее отделение милиции.
— А свидетели как же? — проявил бдительность старичок в старинного вида пенсне на носу.
— Надо будет — придут и опросят. Вон, та же женщина и даст показания.
— Я? — напряглась продавщица головного убора. — А чего я-то?
Народ, словно в экранизации «Золотого телёнка», где Остап спасал Паниковского, принялся рассасываться, сразу же потеряв интерес к происходящему. А я потащил упирающегося оглоеда за собой.
— Да не ерепенься ты, ни в какую милицию я тебя сдавать не буду, — вполголоса сказал я парню, чтобы тот наконец перестал привлекать внимание к нашей паре своими отчаянными телодвижениями.
— А куда тогда тащите?
— Куда надо, туда и тащу. Иди спокойно, а то руку сломаю.
Не знаю уж, что подействовало на воришку больше, обещание не сдавать его органам охраны правопорядка или искрошить лучезапястный сустав, но после моих слов он притих. Понятно, ничего я ему ломать не собирался, хотел лишь припугнуть.
— Тебя как звать-то? — спросил я парня.
— Меня?
— Ну не меня же… Хотя могу и представиться. Василий Матвеевич Яхонтов, можно просто Матвеич.
— Лёха… Лёха Кузнецов.
— И давно ты, Лёха Кузнецов, воровским ремеслом промышляешь? Ну, чего молчишь? Я же сказал, что не сдам тебя в милицию.
— С зимы этой, — хмуро сознался карманник.
— Неполная семья?
— Сирота.
— Как же так?
— Отец по пьяни угорел, мать через год от туберкулёза померла. Меня с двумя младшими сестрёнками в детский дом определили, да я сбёг оттуда.
— А чего сбёг-то?
— Да-а… — Парень нахмурился, видно было, что воспоминания не доставляли ему радости.
Оно и понятно, что ж хорошего в приюте воспитываться, даже если приют вполне приличный.
— А живёшь где? Ночуешь? Домой вернулся?
— Вернулся… А там уже другие живут. Ну я посмотрел в окно и ушёл.
— И что теперь? Где-то же ты спишь?
Заминка, видно, опасается раскрывать местонахождение берлоги. Мы тем временем свернули за угол, сюда гул Тишинского рынка почти не доходил. Редкие прохожие, похоже, видели в нас отца и сына. А я и сам пока не знал, куда мы идём.
— В общем, промышляешь воровством… Один или в компании?
Глаза забегали, не иначе, ворует в команде. И скорее всего, выручку сдаёт старшему.
— А старший-то у вас кто, не Филька Грач?
— Не-а, Серёга Лютый.
Сказал — и испуганно посмотрел на меня. Ну что уж теперь, проболтался, купившись на старый как мир следовательский приём.
— Дяденька, отпустите меня, я больше не буду, — загундосил шкет.
— Отпущу, если с этим Лютым сведёшь.
— Не надо, дяденька, он меня потом зарежет.
— А что, правда может?
— Спрашиваете! Андрейку Слепого, у которого бельмо было на левом глазу, в прошлом месяце зарезал, прямо в печень. А ему девять лет только было, — прорвало пацана.
— Вот так взял и зарезал?
— Угу, чтоб другим неповадно было выручку прятать. Там всего-то трёшка была.
— И правда Лютый… Сколько же ему лет?
— А не знаю, взрослый почти. Он по малолетке уже сидел год, сказывал, три года назад вышел.
