Захлопнув могучую деревянную дверь, заперев ее на замок, устало снял с себя куртку, испорченную небольшим порезом в подмышке (Пропустил мимо себя удар ножа, но забыл про куртку. Слишком близко к телу), сбросил ботинки, но не успел пройти в комнату.
И когда она успела раздеться? В одних лишь узеньких кружевных трусиках Варя выглядела еще соблазнительнее, чем одетая и чем даже тогда, когда была в узком купальнике-бикини. Стройная, прекрасная, как мечта!
Варя шагнула вперед, впилась в мои губы долгим поцелуем, от которого перехватило дыхание, а потом сползла вниз, встав на колени, на коврик прямо перед дверью, начала расстегивать мне штаны. Я вяло сопротивлялся – мне было немного стыдно… Хоть бы в душ сходить… Все-таки вспотел, и все такое прочее…
Но было уже поздно. Она впилась в меня как пиявка, работая головой со скоростью отбойного молотка, и мне точно стало не до посторонних мыслей.
И Юля, и «сестренки» – все «тихо курили в стороне», они не шли ни в какое сравнение с этой одержимой, помешанной на сексе «суккубой». Правильно сказал ее отец – «она высосет тебя досуха и отбросит в сторону как ненужную тряпку!»
Ну… досуха или не досуха, но с первого раза она меня так и не высосала. И мы перешли в спальню.
Да, это была потрясающая ночь. Наверное, это лучший секс в моей жизни. До сих пор – лучший. Теперь мне стало ясно, почему за нее так держались мужики и почему она вертела ими так, как хотела.
Всеми, кроме меня.
Когда Варя уснула, влажная от пота и любовных соков, я осторожно взялся за ее голову руками и сделал то, что должен был сделать. А потом уснул, опустошенный и морально, и физически.
Боевой режим отнимает силы не меньше, чем ночь хорошего секса. И если ты десять раз за ночь с помощью безумной «суккубы» поднялся на вершину наслаждения, а перед этим перебил десяток человек, войдя в боевой режим, то уж точно энергии останется лишь для того, чтобы покрепче прижать к себе маленькую сладкую интриганку, за секс с которой мужчины готовы душу продать Сатане и всем его рогатым приспешникам сразу.
Я ушел утром, совсем рано. Варя еще спала – я погрузил ее в глубокий сон, внушив, чтобы она проспала до двенадцати дня. Улицы просыпающегося города были хрустяще-морозны, и от слякоти, которой он встретил меня вчера, не осталось и следа. Снежок, который деловито сгребали дворники, был девственно бел и чист, если в таком огромном, суетном городе вообще есть что-нибудь белое и чистое. Средоточие людских страстей, пороков и желаний, мегаполис дышал, как спящий, но уже просыпающийся зверь, и следил за мной полуслепыми, загорающимися огнями окнами домов.
Мне нечего было тут делать. Я сделал все, что мог. «И пусть другой сделает лучше меня».
Такси с зеленым огоньком домчало меня до вокзала по пустым, продуваемым ледяным морским ветром улицам, и скоро я уже стоял в очереди у кассы, вдыхая запах туалета, мокрых опилок, сгребаемых уборщицей, и растворимого кофе – все в равных пропорциях составляло тот неповторимый запах вокзала, с которого все начинается и где все заканчивается – как и в это декабрьское утро.
Билет в мягкий вагон взять легче, чем в любой другой – дорого, советский гражданин не ездит в мягких вагонах! А потому через два часа я уже лежал на полке, накрытый теплым одеялом, и сладко дремал. В купе я был один. Я выкупил его целиком, и как только вошел, заперся и плюхнулся на полку, чтобы наконец-то как следует отдохнуть. Обдумать все успею потом. Времени мне еще хватит.
Родной, до боли знакомый город завалило снегом. Настоящая зимняя погода. Новогодняя погода.
Все мы любим новогодние праздники, и, кстати сказать, до сих пор не понимаю – почему? Ну, почему мы считаем, что с нового года все изменится, станет лучше? Что все наши беды и тревоги останутся в старом году?
Увы, эти самые беды могут нагнать нас и через много, очень много лет. И то, что год поменял свои цифры – совсем ничего не значит. Вообще – ничего.
Белокопытов стоял на улице, возле ворот, когда я подъехал. Он чистил снег огромной снеговой лопатой, и когда такси затормозило напротив, выпрямился и долго пристально смотрел, как я выбираюсь из машины с этим дурацким старым портфелем в руках. Когда я подошел, он кивнул, не сказав ни слова, и пошел вперед, сделав мне приглашающий жест. А через пять минут мы уже сидели на кухне, друг напротив друга, и молчали. Я смотрел в столешницу, он на меня, и я чувствовал, как его взгляд буравит во мне артезианскую скважину.
– Я с ней переспал, – бесстрастно сознался я, и Белокопытов молча пожал плечами, будто для него это не было никакой новостью. И тогда я, помолчав, продолжил:
– Вы же все знали. Ведь знали же, да? И потому послали меня! И сколько раз она так делала? Три раза? Пять?
– Восемь, – мрачно кивнул Белокопытов. – С этим разом – девять.
– И вы мне ничего не сказали! Вы меня обманули! – Ярость была холодной, кипучей, как кипуч бывает сжиженный азот. Я бы сейчас мог заморозить воду, таким ледяным был мой голос.
