В это время в кабинке появился официант с легкими закусками: пхали, аджикой, аджапсандалом, кучмачи и лобио. Чхеидзе пробежался по этому изобилию загоревшимся взглядом, плотоядно облизнул губы, и в его голосе зазвучали ностальгические нотки.
— Пхали?! Кучмачи?! Как дома побывал!
— Ну ты, Хвича, даешь! У тебя и тут все схвачено! — восхитился его проворством Калашвили.
— Ну, что я могу тебе сказать, Марлен, как говорится: это кто на что учился, — расплылся в довольной улыбке Имерлидзе и распорядился: — Резо, что-то в горле дырынчит, надо горло промочить. Наливай!
Ромишвили поднял кувшин и, напевая себе под нос:
— Расцветай под солнцем, Грузия моя, — стал разливать вино по бокалам.
— Резо, ты че, краев не видишь? Наливай по полному! — потребовал Чхеидзе.
— Зурик, у них, тыловиков, это профессиональное: недолив, недосып, недовес, — едко заметил Калашвили.
Имерлидзе пропустил колкость мимо ушей, поднял бокал и произнес тост:
— За земляков! Нас здесь мало, и мы должны поддерживать друг друга!
— Скоро и тех выкинут на улицу, — буркнул Чхеидзе и большими глотками осушил бокал до дна.
Это не осталось незамеченным Имерлидзе. Сделав удивленное лицо, он с недоумением посмотрел на пустой бокал, затем на Чхеидзе и не удержался от упрека:
— Зурик, обижаешь! Ты что, собрался уходить?
— Я-а? С чего ты взял? — удивился тот.
— Так бокал-то пустой.
— Э-э, Зурик, забываешь наши традиции, совсем уже русским стал, — поддакнул Ромишвили.
Чхеидзе поиграл желваками на скулах и, не поднимая головы, просипел:
— Наливай! Между первой и второй перерывчик небольшой.
— Погоди, погоди, Зурик! Тут не Иваны собрались, — осадил его Имерлидзе.
Чхеидзе промолчал и, уткнувшись в тарелку с аджапсандалом, принялся жевать. Какое-то время за столом были слышны стук вилок, ножей и довольные возгласы. Появление официанта, а точнее шашлыка, снова вызвало оживление в компании. Ромишвили склонился над огромным блюдом, заваленным румяным мясом, вдохнул вившийся над ним ароматный парок и, закрыв от удовольствия глаза, воскликнул:
— Вкуснятина, пальчики оближешь!
— Резо, наливай! Толком еще не выпили, а разговор уже пошел о службе, — распорядился Имерлидзе.
— Точно, Юлонович, баб и анекдоты пропустили! — поддержал его Ромишвили и, живо подхватив тему, предложил: — Есть один как раз в тему!
— Давай, только быстрее, а то шашлык стынет! — поторопил Чхеидзе.
— Зурик, ты помнишь «черного полковника», что проверял узел связи? — продолжал интриговать Ромишвили.
— Ну?
— На итоговом зачете он резал народ по-страшному. Командир узла на уши встал — полный завал, не знает, что делать — и тут вспомнил про древнего капитана Стародуба. Тот за 25 лет безупречной службы уже мхом оброс, но при этом ни одной проверки не завалил. В общем, вызвали Стародуба из дембельского отпуска и поставили задачу — уломать полковника хоть на тройку…
— Резо, кончай мозги полоскать, вино прокиснет! Наливай! — начал терять терпение Чхеидзе.
— Погоди, Зурик, пусть расскажет, — остановил его Калашвили.
— Короче, капитан вывез полковника на природу, к водопадам, — вернулся к анекдоту Ромишвили. — Сами знаете, красота там обалденная. Полковник и обалдел. Капитан подсуетился, повесил гамак и поднес ему парочку стопарей, а потом шашлычок из молодого барашка. Полковник выпил, закусил, разлегся в гамаке, расслабился и яйца вывалил из трусов. На запах шашлыка прибежал пес, забрался под гамак и давай их лизать. Полковник блаженствует и так вальяжно говорит: «Молодец, капитан, уже до четверки дотягиваешь».
— Ха-ха! — зашлись в хохоте Калашвили с Имерлидзе, сквозь него прорывалось: — Ну, все, как у нас!
Чхеизде же зло сверкнул глазами и обрушился на Ромишвили:
— Борзеешь, прапор?! Про капитана специально ввернул?
— Да ты че, Зурик?! Это ж анекдот! — оторопел Ромишвили.
— Шутник хренов! С мое послужи, а потом зубы скаль! — наливался гневом Чхеидзе.
— Зурик, не заводись! Ты че, первый день в армии? — пытался утихомирить его Калашвили.
Но Чхеидзе было не остановить. Он выплеснул все, что накипело у него на душе:
— В гробу я видал вашу армию и долбаную Россию! После дембеля ноги моей здесь не будет. Продам квартиру — и к себе в Батуми. Миша из него картинку сделал. Я…
Здесь уже Имерлидзе вынужден был вмешаться и, чтобы погасить ссору, провозгласил тост:
— За Грузию! За нашего друга и за ее настоящего сына Зурика.
— За Зурика! — поддержали остальные.
Чхеидзе отмяк и расчувствовался. Прошло полчаса, он уже с трудом ворочал языком, и Ромишвили вызвался отвести его домой. Калашвили с Имерлидзе остались одни. Хитрый тыловик держал паузу и снова потянулся к кувшину с вином. Калашвили остановил его.
— Погоди, Хвича, пока совсем не закосели. Так что там с моим вопросом?
— Ах да! Извини, Марлен, Зурик все мозги вынес, — посетовал Имерлидзе.
— Так как?
— В работе. Я подключил свои связи в Тбилиси.
— Ну?
— Обещают решить в ближайшее время.
— Не может быть!
— Решат, Марлен, не сомневайся. Занимаются серьезные люди.
— Спасибо! Век не забуду. Я твой должник, Хвича! — расчувствовался Калашвили.
— Да ладно тебе, свои люди — сочтемся. Готовься, скоро махнем в Тбилиси.
