На первых порах инспектор произвел двойственное впечатление. С одной стороны — представительный упитанный битюг с тяжеленной «волевой» челюстью, с другой — не соответствующая внешности мелочность, какая-то нарочитая суетливость, подозрительность. Чувствовалось, что если такой прицепится, то нескоро отстанет.
Глазки у битюга были голубенькие, безмятежные, умеющие, однако, наливаться свинцом. Звали его Аркадий Семенович Ильин. Кто бы мог предположить, что у Аркадия Семеновича за плечами десятилетний опыт космодесантника, руководство подразделением космической психогигиены, что теперь он — член Совета по внеземным связям, эксперт высшей категории по аномалиям чистого разума? Этого мы не знали. Мы видели перед собой крупного въедливого мужчину с обезоруживающей улыбкой, которой он как бы маскировал свою въедливость, инспектора, занимающегося расследованием несчастного случая. Ильин шатался по станции, разговаривал с людьми, к себе вызывал редко и ненадолго. Пользуясь своими правами, уединялся на посту контакта. Но в один прекрасный момент Тая пришла от него совершенно потерянная. Внешне она была по-прежнему эффектна: стройная, загорелая, в белой майке и голубых шортиках. Бросалась в глаза какая-то не свойственная ей подавленность.
Я сунул ей стакан с «тоником», который до этого собирался выпить сам.
— Он докопается, — сказала Тая, усаживаясь на низкую кровать и зажав руки между загорелыми коленями.
— Посмотрим, — я поставил стакан прямо перед нею на журнальный столик. — Собственно, докопается до чего? До ВИБРа? Он его сто раз видел.
— Что-то с фильтрами. Почему они не сработали?
— Мне кажется, это не в первый раз. — Было поздно, и я потихоньку готовил ей постель. — Я, например, лично задавал Черу вопросы и получал ясные ответы.
Понимаю, это нарушение, но покажи мне человека, который бы этого не сделал.
Просто-напросто кэпу не повезло.
У Таи сузились глаза…
Когда в постовую, куда я заскочил после вахты, вошел капитан, Вася Лаптев, дежуривший в этот раз на посту контакта, сказал вдруг: «Хочет поговорить с вами», — и уступил место. Капитан Фунтиков садиться не стал, будто общение с Чером было для него в порядке вещей. Не моргнув глазом, он приспособил к вискам присоски и спустя несколько секунд рухнул без сознания. В бессознательном состоянии Евгения Антоновича перенесли на корабль, с которым после нашей радиограммы прибыл Ильин и который сразу взял курс на Базу…
— Ладно, ладно, — сказал я. — Ничего страшного, Антоныч-то жив.
— Жив? — странным голосом переспросила Тая.
— Но ты же знаешь, — не совсем уверенно сказал я.
Тая покивала и заторможено сняла с вешалки халат. Чтобы не мешать, я перебрался в свою комнату…
Утром перед вахтой я устремился в душевую. Люблю по утрам ионный душ, особенно если всю ночь боролся с бессонницей. Бодрит, так сказать, и вдохновляет. Здесь уже плескался Вадик Коржиков, наш главный антенщик. Честное слово, я им залюбовался. По его торсу стегал душ Шарко, а он с невозмутимым видом читал с экрана бегущую строку последних новостей, которые гнали по всем телекорам станции прямо из радиорубки. Оставляя голову в покое, он плавно подставлял необработанные участки тела под тугую струю, чтобы вся площадь обрабатывалась равномерно. Восхищало его хозяйственное отношение к собственному организму.
Честно говоря, я завидую людям, которые способны часами качать ту или иную группу мышц. Вадик на это был способен. Наш спец по излучениям чистого разума отличался отменным телосложением. К сожалению, росту в нем было каких-то метр восемьдесят.
— Добрынин? — произнес Вадим ровным голосом, стоя ко мне спиной. — С Ильиным не разговаривал?
— Ждем, — ответил я, неторопливо раздеваясь.
— Что Тая?
— А что Тая? — переспросил я довольно агрессивно. Не нравился мне его интерес к моей жене.
Впрочем, я тут же об этом пожалел, потому что Вадька такого отношения к себе не заслуживал.
Он молча пошел выключать душ. Так же молча и быстро он оделся и уже взялся за дверную ручку, когда вдруг сказал, опять же стоя ко мне спиной:
— Таю к Ильину больше не пускай. Придумай что-нибудь.
И вышел, не дав мне рта раскрыть.
Очень интересно. Что-то ему такое известно об Ильине…
Тая уже проснулась, встала, но движения у нее были вялые, а глаза — как у мороженого судака, большие и глупые.
— О господи, какая мне чепуха снилась, — сказала она хрипловато. — Наш противник, оказывается, ребенок.
— Какой противник? — насторожился я.
— Ах, да, — она зевнула. — Ну, конечно же, не противник. Партнер. Подопечный.
— Ты про Чера, что ли?
— Да. Он ребенок и он потрясен.
— Ты что, рассказываешь мне свой сон? — спросил я. — Интересно. И что же дальше?
— Дальше — как обычно. Я проснулась.
— А перед тем, как проснулась?
— Он был испуган, что причинил кому-то вред.
— Действительно, чепуха, — сказал я. — Чистый разум — и испуг. Тем более потрясение. Несовместимо, а? Как ты думаешь?
— Я же говорю — это был сон.
— Понятное дело — сон, — согласился я. — После вчерашнего разговора и не такое приснится.
