Как только просмотровой зал в Кремле опустел, морщинки стали набегать на лицо Любови как волны, пластические операции не помогали, в «Композиторе Глинке» и «Русском сувенире» оператор уже снимал ее направленным светом в лицо. Кино Сталину надоело, и он сказал режиссерам: сократитесь, лучше меньше да лучше, как говаривал один мой старый приятель на берегу Финского залива, каждая картина должна стать шедевром… Число выпускаемых на экран лент сократилось чуть ли не в десять раз. ВГИК по-прежнему готовил режиссеров, которые оставались без работы. Михаил Ромм из сострадания брал молодых ставить сцены боев в «Адмирале Ушакове». И тут Сталин стал кончаться на Ближней, охрана не могла отыскать в ночной Москве Берию, а без него вызвать врача к одру умирающего было невозможно. Наконец отыскали. Приехали также Маленков, Микоян, Хрущев, увидели искривившееся от предвкушения власти лицо Лаврентия, перемигнулись и решили, что настало время снимать другое кино…
Смерть Сталина, а не время нанесло Любови сокрушительный удар. Ведь это он, он один держал в своих маленьких мягких руках гром аплодисментов, переходящих в овации. Не успела Валечка Истомина, хозяйка Ближней, закрыть ему глаза, как в народе не таясь заговорили о пластических операциях. Прошло какое-то время, и среди людей искусства пронесся слух о докладе, который готовил Никита Сергеевич. Молодые кинорежиссеры оживились. Как только доклад обнародовали, в архивах Госфильмофонда стали проводить одну за другой пластические операции на пленке: специальная комиссия отсматривала фильмы, после чего их везли в монтажную. Сталина вырезали даже из негативов, вырезали даже его портреты, попавшие в кадр. (А попробовали бы они не попасть туда в свое время!..) Давным-давно, еще в двадцать седьмом году, он отдал приказ Эйзенштейну вырезать из «Октября» Троцкого — теперь вырезали его самого, растолковывающего вяло сомневающемуся Ильичу, все-таки воспитанному на двух-трех бетховенских сонатах, как делать революцию…
Тут явилась тоненькая девушка по имени Анастасия, нежным грудным голосом завела песенку о непритязательном девичьем счастье не в широкой стране моей родной, а в рыбацком поселке на берегу моря, под алыми парусами. И народ наш, как один человек, вздрогнул всей грудью и отозвался: «Слышу!..» За Анастасией, с той же песенкой на устах, поплыли пышноволосые красавицы с косящими глазами — Тамара и Татьяна, скуластая Инна, изысканная Зинаида, миниатюрная, со вздернутым носиком Надежда, неукротимая Нонна, скромная Ия, роскошная Элина, прелестная Эльза, строгая Алла, смешливая Наталия — к цветку цветок, сплетай венок, пусть будет красив он и ярок…
Однажды Зоя прочла нам вслух газетную заметку. В ней говорилось об одном научном исследовании обезьяньей слюны, взятой у животных в момент вычесывания ими друг друга. Ученые выяснили, что когда люди активно общаются между собой, в их слюне скапливается то же вещество, что и у обезьян, занятых взаимным выкусыванием блох.
После третьего или четвертого посещения нашей комнаты Викентием Петровичем Зоя и Ламара пустились в обсуждение возникшей ситуации. Они копались друг у друга в волосах, чесались, скреблись, как две обезьянки, споря о моем будущем, они вошли в такой раж, что совершенно забыли обо мне. Зоя говорила, что если старик сделает мне предложение, то, с ее точки зрения, это неплохой вариант. Ламара, напротив, считала, что для того, чтобы выйти замуж за старца, нужен особый заряд цинизма, которым я пока не располагаю. «Ты хочешь, чтобы она сдуру связала свою жизнь с Куприяновым?» — спрашивала Зоя. «А ты хочешь, чтобы она через год-другой кормила Викентия Петровича с ложечки манной кашей?» — парировала Ламара. «Да, лучше кормить кашей Викентия Петровича, чем совать рубли на опохмел пьянице Куприянову». — «На Куприянове свет клином не сошелся!» — «Да с чего вы взяли, что я собираюсь замуж?..» — наконец подала я голос. Соседки мои переглянулись. «Не знаю, о чем ты думаешь, конечно, чужая душа потемки, но если у тебя все же хватит ума довести Викентия Петровича до загса, это будет умнейший поступок в твоей жизни», — назидательно произнесла Зоя. «Только проследи, чтобы во время церемонии бракосочетания у него изо рта не вылетела вставная челюсть…» — съехидничала Ламара. «Я не собираюсь за него замуж!» — воскликнула я. «Тогда к чему все это!» — удивились они. «Что — это?» Тут блохи замелькали в воздухе, как пыль в солнечном луче. «Она не собирается!.. А зачем ты водишь его за нос? Да так тонко! Так неявно! Тебя и за руку не схватить!» — «Да, зачем ты морочишь старику голову? Он скоро в нашей комнате поселится!»
Я подняла руку, требуя тишины. Они умолкли, ожидая моего веского слова. «Ламара, — сказала я тихо, — как зовут твоего жениха?» — «С чего ты взяла, что у меня есть жених?» — удивилась Ламара. «С ножа». Я поднесла к ее глазам нож с буквой «З» на рукояти. «Ну и что?» — не поняла Ламара. «Это первая буква его имени?» — «Это цифра три, — сказала Ламара. — Этот нож в нашем доме предназначался для резки овощей…»
