Я отметил вдруг, что моё отношение к ней так же переменилось. Причем, перемена эта меня не порадовала: если раньше я хоть и был в нее влюблён, но как говориться «как все». Теперь же, я ловил каждое её слово и буквально не мог отвести от нее глаз; казалось, я просто не смогу ни разговаривать, ни вообще существовать в её отсутствие. Мне было уже все равно: любит она другого или нет; важно было не упустить; не дать ей скрыться, уйти. Мои амбиции и ревность не пропали; но они стали ничем в сравнении с желанием видеть ее, быть с ней…
«Эко тебя переклинило-то, – мысленно удивился я, не понимая природы случившегося. – Ведь не потому же это с тобой происходит, что она хвалит?» Однако внутреннее ощущение и восприятие Нины изменилось не только в этом.
Если раньше я скромно сознавал и принимал свою слабость как данность и ничего потому не предпринимал, то теперь всё изменилось. Я был жестко, хладнокровно уверен. Уверен, что возьму верх над любым соперником. Для этого нужно только не рвать; сохранять контакт и отношения. И всё встанет на свои места. Короче, я в этот момент решил стать «просто другом». Тем более, момент был удачным – я стал в ее глазах крутым музыкантом.
– Слушай, – я начал реализовывать свой план незамедлительно. – А что там Игорек рассказывал, у тебя роман какой-то оригинальный по почте? Расскажи, интересно!
– Вот болтун, я ж ему по секрету… она не казалась особенно расстроенной. Да что тут рассказывать… – однако, я сразу почувствовал, что именно на эту тему она готова говорить часами. – Мой поезд и его на один паром попали. И вагоны напротив оказались. Ну, мы и разговорились. Я как-то сазу поняла, что это – «любовь». Мы, женщины, это сразу чувствуем. – Я отметил ее уверенное «мы, женщины» и на некоторое время снова впал в молчаливо– траурную прострацию.
Более конкретно выяснилось следующее: поговорили и разъехались. И он у нее отчего-то ни телефона, ни адреса не взял… Только крикнул вслед что разыщет. Она, было, забыла о нем, а тут вдруг подруга ее, секретарь комсомола на факультете письмо получает: «Дорогой товарищ секретарь! Обращаюсь к тебе как мужчина к мужчине!..» – ну а дальше, что, мол, любовь. «Помоги товарищ, нету ли у вас стройотряда проводников». И описание Нинкино. Он, оказалось, такие письма во все институты Иркутска разослал! Ну, а у нас секретарь хоть и девчонкой оказался, так зато прямо в десятку попал: лучшая Нинкина подруга!
«Вот не свезло, – подумал я на этом моменте рассказа. – Видать, тяжело мне с этим Артемом придется. Тертый хахаль попался…»
Однако, не так страшен черт оказался, как его малюют. Нина действительно сильно любила музыку и в ней разбиралась. Артем же, как быстро выяснилось из писем, не понимал в ней ничего. Но, будучи человеком амбициозным и самоуверенным, судил обо всем.
– Вот, пишет, что ему «Битлз» нравиться. – Рассказала на очередной встрече Нина. – Я, пишет, решил их у себя в Москве распространить. – А дальше на две страницы о том, как челноки могут из страны двести сковородок вывести, а взамен тысячу дисков ввести… С расчетами и ценами на металл. В Китае и у нас. А дальше о том, как он через фасовщиков их продавать потом будет. – Она жалобно посмотрела на меня. – Что ответить?
– Ответь, что если бы «Битлз» на сковородках играли, то их не в Китай, а в Африку экспортировать бы надо. Что б вместо барабанов, по пластинкам стучали. И английское правительство поддержит… А, в целом, что-то с головой у твоего Артема не того… – я выразительно покрутил у виска пальцем. – Если он «Битлз» на сковородки меряет…
– А вот, – вдруг рассказывала она. – Я ему: ты к Шостаковичу как относишься? – Хотела на классику перейти; А он: «я классику, в принципе не люблю. Ее фирма „Мелодия“ издает. Весь Союз наводнен; не пробиться. Смысла нет – не сбыть потом».
А я масла в огонь: тут я с ним полностью согласен. Пиши, что Шостакович еще хуже: по телевизору передали, что из Болгарии большая партия пластинок идет. Скоро все магазины Шостаковичем завалят. Ничего не продать: плохой композитор.
Не знаю уж, что Нинка ему отвечала. Только, ходила она все больше по факультету мрачная и все неохотней о нем рассказывала. И, однажды, пришла в институт заплаканная. С припухшими глазами и под соболезнующими взглядами подруг. Вечером после репетиции я под каким-то предлогом остался в общежитии и зашел к Нине. Соседка при виде меня вышла; ей срочно понадобилось к друзьям. Я в то время уже был в институте широко известен: наши песни слушали почти все. И, конечно, знали, что я влюблен в Нину, к сожалению, безнадежно… из-за Артема, «который сковородками торгует» – здесь без меня тоже не обошлось.
– В общем… – она с трудом сдерживала слезы. – Он мне написал. Она достала измятый листок. «За сорок минут можно выпустить десять тракторов с конвейера завода, влюбиться, но, увы, не стать близким человеком!» – она повернула заплаканное лицо ко мне. – И все!
Я не знал даже что сказать. Мой план сработал быстро и эффективно. Нина была свободна.
