Ядвига Чюрлёните считает, что «это был его обычный “педагогический маневр”»: дать возможность ознакомиться с «материалом», способным вызвать рассуждения, эмоции, а затем послушать, кто что говорит, и только потом объяснить свое ви́дение, понимание предмета, ситуации.
Открытки представляли собой фотографии на редкость красивой молодой женщины, а также юных танцовщиц, составивших некие художественные композиции.
– Тут что-то нацарапано, – Вале ткнула пальчиком в нижний левый угол открытки.
– Miss Isadora Duncan, – Юзе постаралась правильно прочесть английский текст.
Четверть часа спустя Кастукас вернулся.
– Кто это – Miss Isadora Duncan? – Юзе протянула ему «рисованную» открытку, единственную цветную, на которой все та же прекрасная незнакомка в легком полупрозрачном платье словно парила над землей.
– Это Изадора Дункан, рисунок художника Фридриха Каульбаха.
– Кто такая Дункан? – Юзе повторила вопрос. – Зачем тебе ее фотографии?
– Вообще-то она Айседора Дункан, но в Польше называют ее Изадорой. Дункан – танцовщица, балерина. Но так, как танцует Изадора, не танцевал еще никто и никогда. Она американка. Приезд Изадоры в Варшаву потряс всю музыкальную общественность. Все, кто мог, устремились смотреть балерину, танцующую босиком. О ней говорили в мастерских художников и даже в кафе. Как вы знаете, я не большой любитель сенсаций, да и балета тоже, поэтому довольно прохладно встретил предложение Генека постараться попасть на выступление Изадоры, но на афише было сказано: Дункан будет танцевать сюиту Баха и траурный марш Шопена. Как такое возможно? Я не понимал, как можно движением тела раскрыть развитие психологических процессов, таящихся в музыкальном произведении. Теперь знаю: можно! Больше всего меня потрясли музыкальность, естественность, выразительность движений и глубокая человечность Изадоры. Берусь утверждать, что на свете танцовщицы лучше и серьезнее Дункан нет! Не верите мне – спросите у Стасиса, когда он приедет домой. Мы с Генеком посетили несколько ее выступлений, на одном вместе с нами был Стасис.
Дункан была уже, как теперь бы сказали, звезда. Звезда мирового уровня. Чюрлёнис – известный узкому кругу друзей музыкант, композитор и совсем уж начинающий художник. Они сущестовали как бы в параллельных мирах. В Варшаве не нашлось компании, где бы они могли случайно встретиться.
Году в 1919-м или 1920-м Дункан восхитится, по крайней мере, одной работой Чюрлёниса и попросит в его честь сыграть трагическую сонату Шопена.
Произошло это в Париже, где в то время жили братья Моравские, Евгений и Влодзимеж. Евгений был уже известным музыкантом, композитором; его произведения звучали в залах дворцов Гаво и Трокадеро. Был он известен и как художник. В круг его друзей входила и неистовая Изадора.
Влодзимеж Моравский вспоминал, как Дункан в первый раз посетила мастерскую его старшего брата. Пришла она вместе с пианистом Вальтером Руммелем. В какой-то момент попросила Моравских в четыре руки исполнить симфоническую поэму Евгения «Улялюм» (по Эдгару По). Слушала, удобно расположившись на софе. На противоположной стене висел лавровый венок Евгения, он-то и привлек внимание гостьи. Над венком – картина Чюрлёниса. Вернее, авторское повторение одной из его картин. (Ядвига Чюрлёните пишет, что из рассказа Влодзимежа непонятно, какой; вероятнее всего – «Жертвы».)
В центре полотна, на покрытом звездами ступенчатом зиккурате – фигура ангела. Опутываемый клубами темного дыма, поднимающегося с земли, он взирает на небо, словно вопрошая о том, какой жертвы от него потребуют. Картина полна обостренной тревоги, неотступных страшных предчувствий.
Дункан поднялась с софы, плавно ступая по паркету, приблизилась к стене, долго смотрела на картину, затем сняла ее и продолжила слушать Моравских с ней в руках. Когда братья закончили играть, Дункан воскликнула:
– Кто он, человек, создавший такую замечательную картину?
Евгений, не ожидавший такого вопроса, несколько растерялся, затем сказал:
– Это работа моего друга… нашего с Влодзимежем друга Микалоюса Константинаса Чюрлёниса.
– Где он?
Евгений:
– Уже почти десять лет, как Костакаса нет.
Воцарилась долгая тишина.
Евгений нарушил ее:
– Изадора, если бы вы знали, как Чюрлёнис восхищался вами!
– Он видел меня на сцене, в танце?!
– Да. Мы с ним посетили все ваши выступления в Варшаве.
Дункан повернулась к Руммелю:
– Мой архангел, сыграй нам трагическую сонату Шопена. В память об этом удивительном художнике…
– И музыканте, композиторе! – подсказал Евгений.
