Ему не одиноко здесь, среди вечно юных, мудрых и одновременно беспечных подданных Владыки Келеборна. Он — единственный ребёнок во всём Лесу: давно уже никто из дивного народа не стремится привести дитя в мир, обречённый увяданию. Но отсутствие ровесников не кажется ему тягостным. Слишком рано простившийся с беззаботным детством, среди детей рохиррим он ощущал себя стариком, чуждым и бесконечно одиноким. Здесь, среди невообразимо древних, не знающих возраста эльфов, он забывает о своей чуждости. Его учат — но не упрекают в невежестве. Его выслушивают, когда он, задыхаясь от восторга внезапного осознания, рассказывает наставникам очередную, кажущуюся сейчас невероятно важной — очевидную для всех остальных — истину. Выслушивают — и в улыбках нет ни насмешки, ни пренебрежения. От него не требуют ответа, когда он, охваченный непонятной ему самому тоской, долгими днями неприкаянно скитается по лесу, не в силах заставить себя ни есть, ни спать — и он, привыкший стыдиться, как мучительного изъяна, своей инаковости, медленно привыкает принимать себя.
Его с удовольствием слушают, когда он, охваченный пьянящей свободой рождающейся песни, касается струн — но ни слова укора не произносят, когда в ответ на протянутую лютню он лишь молча качает головой.
…Его не расспрашивают о снах, что всё ещё, хоть и всё реже, приходят к нему ясными ночами. Хотя почти всегда он просыпается в слезах, и нередко — от собственного, до хрипа срывающего горло крика. Странный же, пугающий его дар видеть прошлое вещей не тревожит его уже давно, и тревога, что порой нет-нет, да отражается в светлых глазах Келеборна, становится всё слабее. Владыка не упрекает его в непонятных этих, неизвестно кем посланных способностях. Не обвиняет его в недуге, против которого он, Реанар, всегда был бессилен. Всего лишь — учит противиться говорящей через него силе, помогая справляться со страхом и болью приходящих из глубины души видений.
