В конце концов, это даже оскорбительно.
Я понимала, что мамочка не самого высокого обо мне мнения, но даже я не смогла бы разрушить свой брак за пару месяцев.
– Все еще замужем, – ответила как можно сдержаннее.
– И это прекрасно, – одобрила она энергично. – Значит, ты по-прежнему живешь с мужем, а бабушкин дом пустует и приходит в упадок без хозяев.
Ох и не понравилось мне то, куда она клонит.
Прямо-таки в глазах потемнело от бешенства.
Или должно краснеть?
Ну, как у быков в мультиках – алое марево.
Были бы копыта – обязательно разбила бы ими старые половицы.
– Дом не продается, – отрезала я ледяным голосом и скривилась, пройдясь ножом по пальцу вместо перца.
Больно.
Но не так, как от маминого звонка.
– Ну же, не будь такой букой! – весело воскликнула мама. – Для чего тебе эта развалюха на окраине?
– А тебе? – Кровь лилась в раковину, я смотрела на этот поток и не могла заставить себя пошевелиться, чтобы достать пластырь или бинт.
– Я уже не так успешна, как прежде, и, по правде говоря, немного денег мне не помешает.
– Мне тоже они не помешали бы, когда ты была успешна. Но почему-то мы жили на бабушкину пенсию.
– Мирослава, – теперь она говорила строго и грустно, – зачем ворошить прошлое?
– Бабушка оставила дом мне, и срок исковой давности как наследника первой степени у тебя давно прошел. К тому же завещание всегда приоритетнее, чем…
– Ну при чем тут эти формальности! Я говорю о жесте доброй воли.
– Нет.
– Мирослава!
– Пока.
Я бросила трубку, задыхаясь.
Выключила воду, замотала ранку салфеткой, чтобы не залить кровью пол по дороге к аптечке.
Порез заклеила криво – руки дрожали.
Можно ли ненавидеть свою мать?
И почему эта ненависть всегда будет прямо пропорциональна любви?
Я бродила по комнатам, поглаживая стены и выпрашивая у них прощения.
Моя бабушка – моя потеря – горе, которое не собиралось становиться меньше.
Год за годом я берегла этот дом, потому что он – все, за что мне оставалось держаться.
За детские воспоминания и запах старомодных духов, за свою тоску и оглушительное одиночество.
За любовь, равной которой никогда не будет.
Повинуясь своей печали, хлынувшей так мощно, что вот-вот накроет меня с головой, я выключила плиту и, оставив полный разгром на кухне, надела яркое платье с принтом из роз и хризантем. Пригладила волосы. Нарезала целую охапку белоснежных гортензий.
Бабушка моя, бабушка.
На кладбище дул прохладный ветер, остужающий мои слезы.
Я долго стояла, положив ладонь на гранит, шептала свои новости, выдергивала сорняки. Ждала, когда дышать станет легче.
Потом сообразила: а ведь где-то здесь есть еще две могилы, которые мне хотелось бы навестить.
Алеша не брал трубку, наверное, был на репетиции. Дав себе пару секунд на сомнения, я набрала Антона.
Он ответил не сразу. Как будто смотрел на имя на экране и медлил.
– Мирослава?
Учтивый. Равнодушный.
Не то чтобы позабытый, но очень далекий.
Неважно.
– Как мне найти ваших родителей?
Голос чуть охрип от долгих слез и торопливого шепота.
Пауза.
Долгая.
– Ты где? – спросил он резко. – На кладбище? Подожди меня на центральной аллее, я буду через десять… нет, через семь минут.
– Зачем тебе приходить?
– Ты в жизни не отыщешь их сама.
Это могло быть правдой.
Люди умирали каждый день, и кладбище расползалось во все стороны. Как понять, где хоронили двадцать лет назад?
У торгашки возле входа я купила еще два букета. Дошла до аллеи, разглядывая незнакомые лица и годы жизни.
Как они жили?
Кем были?
Антон пришел через восемь минут.
– Привет, – кивнул мне так, будто мы только вчера виделись и вообще надоели друг дружке еще накануне. – Пойдем?
– Привет, – растерянно пробормотала, не ожидая такого равнодушного приема. – Пойдем.
Некоторое время мы молча топали по дорожкам, потом он спросил:
– Ревела?
– Что еще остается делать, – вздохнула я, – в таком-то месте.
– Я вижу плачущих людей куда чаще, чем смеющихся.
– Я тоже. К тарологу от хорошей жизни не ходят. Ко мне обращаются, когда напуганы, или растеряны, или преисполнены надежд, или несчастны.
– Смешно, но я до сих пор не знаю, как вести себя на могилах родителей. Что ты делаешь, навещая бабушку? Я просто стою столбом с глупым видом.
– А я трещу как сорока.
Странный был разговор. И вели мы себя как чужие люди.
Мы и были, по сути, чужими людьми.
Но говорили первое, что в голову придет, не задумываясь и не выбирая слов.
– Ты часто сюда приходишь?
– Не знаю. Когда начинаю очень скучать по бабушке. Или когда расстроена. Или когда меня обидели и хочется, чтобы кто-то пожалел.
– А сегодня?
– А сегодня все сразу. Что ты делаешь на работе в воскресенье?
– А где мне еще быть?
– Не любишь свой дом?
– Это просто дом. Четыре стены, пол, потолок. Скукота.
– Ну да. На твоей-то работе настоящее веселье, жаль пропускать.
Он ухмыльнулся.
Я улыбнулась.
Вот уж не думала, что способна сегодня на улыбки.
Двойная могила родителей Алеши и Антона была настолько роскошной, что только младший из братьев был способен поставить им такой памятник.
Я положила цветы на белый мрамор, вглядываясь в каменные лица.
