Я выпрямился, развел руки, готовый к свободному падению, и расслабился. Египтянка кивнула и протянула ко мне ладонь. Золотистую загорелую кожу даже призрачная серость не могла скрыть. Тонкие, изящные пальцы с египетскими иероглифами, нарисованными белой краской на ногтях.
Когда она дотронулась, по лбу пробежал холодок. Разделился, проскочил по вискам за уши и соединился на затылке. Я почувствовал, как наэлектризовались волосы, а потом стало щекотно. От кончиков ушей до подбородка побежали разрядики тока.
Блин, да она меня сканирует. Перебирает все мысли и мыслишки, сканируя закрома памяти. Харе уже! Я мысленно надавил, мол, границы надо чужие уважать, и она отступила.
«Сорян, мой косяк. Мне надо было калибровку провести…» — в голове раздалась понятная, даже чересчур, речь: «Чтобы базарить можно было. А то зашквар какой-то, что ни бе, ни ме, ни кукареку… Норм?»
«С калибровкой ты перестаралась, конечно…» — я заметил, что она смутилась и нахмурилась, и поспешил поддержать наметившийся контакт и улыбнулся: «Но Клеопатре простительно…»
«Кэлбэх! Бэнт шармута!» — египтянка вернулась к родному языку с такой яростью, что даже не зная перевода легко считался весь матерный накал: «Не называй меня так! Ненавижу ее, эту гребанную… не могу выбрать нужное слово из твоего словарика. Меня зовут Хармион.»
Она фыркнула и, поманив меня за собой, подлетела к одной из картин, висевшей на стене. Я прочитал надпись на табличке: «Смерть Клеопатры» за авторством некоего Жан-Андре Риксана.
Изображение на красочном полотне практически полностью повторяло обстановку экспозиции. Декорированная разноцветная кушетка, которая помогла мне остановиться. Желтая штора с вышитым орнаментом в виде крыльев, комодик со статуэткой на заднем фоне.
На кушетке лежала голая женщина с венцом на голове. Признаков жизни художник ей не дорисовал, но на спящую она не тянула. У нее в ногах, свесившись головой с кушетки, лежала вторая девушка. А третья, еще живая, сидела рядом и поправляла золотой ободок у первой. Все чернявенькие и фигуристые, с очень неплохой прорисовкой.
«Это я…» — египтянка показала пальцем на живую девушку, а потом на вторую, чье лицо было не разглядеть: «А это Ирада, моя подруга. Мы вместе служили Клеопатре…»
«А это стало быть она?» — я кивнул на девушку с ободком: «Судя по названию картины, что-то пошло не так?»
«Конечно, не так! Хмара эрдэ! Помешалась на своем Антонии, решила отравиться. А я между прочем профи в этом. Если по-вашему говорить, то я мастер ядов. Поверила ей, сделала все, как она просила. Чтобы без боли, просто взять и уснуть. Но кто же знал, что ей одной сыкотно уходить будет? Уколола в спину, гадина…»
«А по картине и не скажешь…» — я пожал плечами: «…довольно мило ты ей ободок поправляешь…»
«Я ее придушить хотела, но когда стража ворвалась, я тянулась уже из последних сил…» — беззвучно зарычала Хармион, вспоминая тот момент: «А они не поняли и переврали все, балбесы. Там, знаешь, особо умных не было, исполнительные только… А я ведь очень хотела жить. Так сильно, что задержалась и теперь хоть по миру катаюсь с выставкой… Возьми меня с собой, а? Ну, позязуста…»
— Точняк тебе надо калибровку с нуля делать, — я начал размышлять вслух, рядом все равно никого не было. — Так, я вроде и не отравитель. Зачем мне яды?
«Узко мыслишь…» — промурлыкала Хармион: «…вопрос в дозировке и ингредиентах, а так и паралич, и сыворотка правды, а ведь еще и лечить можно…»
