Матрена. Загудѣлъ?
Михайло. Гудимъ, Матрена Никитишна, отъ унылой жизни для большей веселости.
Матрена. Не очень заливайся, пѣвунъ. Князь въ саду бродитъ съ Муфтелемъ.
Михайло. Провѣряютъ нашего брата: хорошо ли сторожимъ.
Матрена. Ограду-то обошелъ ли, стража вѣрная?
Михайло. Обошелъ.
Матрена. Много нашихъ любовниковъ наловилъ?
Михайло. Ужъ вы хоть бы пожалѣли, Матрена Никитишна, не издавались надъ человѣкомъ. Развѣ своею волею хожу?… Мое дѣло егерское… мнѣ бы Сибирлетку свистнуть, да съ ружьемъ в лѣсъ закатиться: вотъ какое мое расположеніе…
Матрена. Ты, должно быть, на лѣсъ слово знаешь. Мы всѣ на тебя дивимся: какъ ты недѣлями въ чащѣ живешь и дубравный страхъ терпишь?
Михайло. Вона! Чего?
Матрена. Какъ чего? Звѣрье это… сверчки… тишь… отъ одного лѣшаго, чай, сколько ужасти наберешься.
Михайло. Что мнѣ лѣшій? Я самъ себѣ лѣшій.
Матрена. И точно никакъ сродни.
Михайло. Я, Матрена Никитишна, человѣкъ смирный, ѣмъ, что дадутъ, разносоловъ не спрашиваю, вина не пью, въ подкаретную, въ орлянку не играю. A вотъ безъ лѣса грѣшенъ, жить не могу. Душа дубравы просить… Душитъ меня возлѣ жилья.
Матрена. Человѣку, который вольготу возлюбилъ, y насъ въ Волкоярѣ сласти немного.
Михайло. А – кому въ душу совѣсть дана – даже и несносно. Пьянство, безобразіе, дѣвки, своевольство. На конюшнѣ каждый день кто ни кто крикомъ кричитъ…
Матрена. Княжая воля.
Михайло. A ужъ князя этого такъ бы вотъ и пихнулъ къ болотному бѣсу въ трясину!
Матрена. Что ты? что ты? Любимый-то егерь его?
Михайло. Что любимый? Я справедливость люблю, меня подачкою не купишь. Я за справедливость-то, можетъ, людей…
Матрена. Что?
Михайло. Ничего…
Матрена. Ой, Давыдокъ! Давыдокъ!
Михайло. Тиранство мнѣ его несносно видѣть. Сколько народу изъ-за него мукою мучится…
Матрена. Ужъ чего хуже? Родную дочь – и ту томитъ, словно въ острогѣ.
Михайло. Кабы не вы, Матрена Никитишна, я давно навострилъ бы лыжи.
Матрена. На что я тебѣ далась?
Михайло. Эхъ! Чувства мои нераздѣленныя, и страданіе въ груди!
Матрена. Нѣжности!
Михайло. Матрена Никитишна! Отчего вы столь жестоки – не желаете мнѣ соотвѣтствовать?
Матрена. Ой, что ты, Давыдокъ?
Михайло. Чѣмъ я вамъ не пара законъ принять?
Матрена. Какой съ тобою законъ? У тебя, сказываютъ, первая жена жива.
Михайло. Жива, коли не померла… Это вѣрно. Только я отъ нея разженился…
Матрена. Такого правила нѣтъ.
Михайло. Есть правило. Ежели баба о мужѣ, мужѣ о женѣ десять годовъ вѣстей не имѣютъ, – могутъ новый бракъ принять.
Матрена. Страшно за тебя идти-то: ишь кулачищи… Убьешь, – и дохнуть не дашь.
Михайло. Зачѣмъ убивать? Грѣха на душу не возьму.
Матрена. А съ обличья ты – сейчасъ съ кистенемъ на большую дорогу.
Михайло. На большой дорогѣ и безъ убійства работать можно очень прекрасно.
Матрена. Ишь ты! A ты работалъ что ли?
Михайло. A ужъ это наше дѣло: «нѣтъ», не скажу, a «да» промолчу.
Матрена. Видалъ ты виды, Давыдокъ!
Давыдокъ. Волю зналъ за волю стоялъ. Кабалу позналъ, – ну, стало быть, и жди, терпи, помалкивай… (
Матрена. Чего рылъ, старикъ? Али клады копаешь?
Антипъ. A ты что знаешь? Можетъ, я ихъ не копаю, a закапываю.
Михайло. Это онъ, Матрена Никитишна, безпремѣнно щикатунку свою закопалъ. Щикатунка y него такая есть. Когда спать ложится, подъ голову ставитъ. Надо думать: большіе милліоны спрятаны.
Антипъ. Хочешь, наслѣдникомъ сдѣлаю?
Михайло. Ну тебя! Можетъ быть, тамъ y тебя колдовство?
Антипъ (
Михайло. Когда этотъ Антипъ будетъ помирать, безпремѣнно потолокъ надъ нимъ разбирать придется, потому что своею волею душа изъ него не выйдетъ: не охота ей къ нечистому-то въ зубы идти.
Матрена. Ну, ты, однако, «его» не поминай. Время вечернее.
Антипъ. A вотъ и красавецъ нашъ.
Михайло. Мѣсяцъ съ одной стороны, онъ съ другой.
Матрена. Откуда восходишь, красное солнышко? Второй день не видать, думала, что волки съѣли.
Конста. Гдѣ былъ, тамъ нѣту.
Матрена. Рычи на мать-то, рычи…
Конста. Отвяжись… Тошно мнѣ!.. Тошно!..
Михайло. По городу заскучалъ?
Конста. Не знаю… Бѣсы во мнѣ… Тошно.
Михайло. Вона! Еще изъ Антипки не вылѣзли, a въ тебя уже влѣзли?..
Конста. Дурова голова!
