Второй машиной оказался японский грузовичок, доверху заставленный ящиками с помидорами – в небольшом железном кузове высилось десятка три этих ящиков, каждый заботливо накрыт зеленой сеткой, чтобы плоды не вываливались при тряске.
– Двое поедут в грузовичке, – повернувшись к джипу, скомандовал Петраков.
То, что возник еще и грузовичок – хорошо, под ящиками с помидорами, да и в самих помидорах, можно спрятать оружие посерьезнее автомата Томпсона, и помидоры, они тоже, пардон, очень кстати – ребята Петракова будут похожи на местных крестьян, собравшихся в город продать свой урожай… Это хорошо. Петраков довольно кивнул.
– В грузовичке поедут трое, – поправил его Сидоров, – вы поедете один. Так было определено, когда разрабатывали операцию.
– Деталей операции я не знаю, – сухо произнес Петраков.
– Я вас с ними познакомлю.
Петраков заглянул в кабину джипа:
– Вольно!
– Пару часов можно вообще отдохнуть, – Сидоров сбросил с себя пиджак, повесил в «ниссане» на спинку сидения, расслабленно помахал руками.
– Ребята, выходи! – скомандовал Петраков группе.
Мустафа Али – высокий, с коричневым, до костей пропеченным лицом, отвел группу в небольшой прохладный домик, сложенный из камня. Токарев не удержался от высказывания:
– Домик для прислуги!
– А мы и есть прислуга, – сказал Петраков, – обслуживаем всяких, – он повертел ладонью, потом выразительно глянул вверх, снова повертел ладонью, – всех и вся, это так называется. У кого-то – депутатский мандат в кармане, кто-то вхож в президентскую преисподнюю, у кого-то – кошелек сшит из крокодиловой кожи…
– Это, командир, по части обслуги, а не прислуги.
– Обслуга хуже прислуги.
Мустафа Али принес чайник со сладким яблочным чаем – традиционным для этих мест, к чаю – тарелку с волокнистыми, крупно нарезанными кусками. Произнес на чистом русском языке:
– Халява!
– Халва, – перевел Петраков.
– Сладкое со сладким – это круто, – проговорил неугомонный Токарев, он никак не мог удержаться от лишних слов, обязательно что-нибудь произносил, по всякому поводу имел свое мнение.
В открытое окно всунулась, подбитая ветерком, ветка акедыни, украшенная оранжевыми аппетитными плодами. Семеркин потянулся, сорвал пару плодов, отер их пальцами.
– Кто разделит со мною? – приподнял мягкие оранжевые грушки.
– Что это? – спросил Проценко.
– Ни в Белоруссии, ни в России таких нет. Растут только в Средней Азии, в Ташкенте. Там называется мушмулой, здесь – акедыня.
Проценко осторожно взял одну грушку, надкусил ее. Похвалил:
– Сладкая.
– Почему-то считается, что Ева соблазнила Адама яблоком… Ничего подобного, она соблазнила Адама мушмулой. Этим вот, – Семеркин покрутил в пальцах тугую одеревеневшую ножку плода, выплюнул на ладонь несколько коричневых, влажно поблескивающих, будто бы лакированных косточек.
Токарев высунул руку в окно, сорвал плод поярче и покрупнее, откусил от него половину.
– Дурак все-таки Адам, не на то соблазнился.
– А на что ему надо было соблазняться?
– На мандат депутата Государственной Думы и счет в «Альфа-банке». Чтобы сумма была с пятью нулями.
– Однако! – сказал Проценко и, покрутив в воздухе пальцами, выглянул в окошко: «ниссан» первого секретаря посольства, лихо развернувшись во дворе, покинул усадьбу.
Через два часа Сидоров вернулся. Машина у него была уже другая, не «ниссан» – «субару» такого же нежного серебристого цвета, первый секретарь посольства опасался хвоста, менял машины, должен был бы сменить и цвет, но обычно выбирают тот, который имеют большинство машин в округе, а большинство здешних машин были серебристыми. Сидоров зашел в домик прислуги, где расположилась группа, поискал глазами Петракова.
– Первая часть операции начнется сегодня вечером, без вас, – сказал он, достал из кармана коробочку с ментоловыми таблетками-ледышками, взял в рот сразу несколько – Петракову показалось, что первый секретарь посольства страдает одышкой, дыхание у него тяжелое, словно после долгого бега, – проведем ее своими силами, ваша часть – завтра.
– Из дома выходить можно? – спросил Текарев.
– Во-первых, у вас есть командир, во-вторых, выходить нежелательно. Опасного ничего нет, но нежелательно… Вдруг – случайная засветка, вдруг еще что-то… Наше дело ведь такое – все может случиться.
Вся группа, все до единого отметили слово «наше».
– Без дела куковать не хочется. Без дела – жарко, – Токарев вытер рукою лоб. – Я потею.
– Поползайте здесь, по поместью, – первый секретарь посольства снова вытащил из коробки несколько прозрачных душистых таблеток, швырнул в рот, кожа на лице у него сделалась серой, в выемках висков замерцала влага, – у Мустафы много клубники, очень сладкой, хотя есть ее здешний народ предпочитает с сахарной пудрой: сладкое со сладким. Акедыня вон – в окно смотрит…
– Уже попробовали.
Сидоров еще некоторое время побыл в домике прислуги, затем довольно холодно кивнул Петракову и исчез.
