– Так не надо было в чиновники идти?
Старый Ван, глядя на его синий нос и распухшее лицо, ответил:
– Не надо было тогда отдавать тебя в учебу, а надо было тебе стать убийцей и поджигателем, бандитом – тогда не был бы ты побит, да и за семью давно отомстил бы.
Говорить это было уже поздно. Однако Ван-младший всё же обучался семь лет в Кайфэне и в Яньцзине вполне мог считаться ученым. Даже старый Цао, который у входа в уездный ямэнь[63] писал прошения, и тот проучился всего шесть. Когда отец умер, старина Ван не стал продолжать его дело и мастерить бочки, ведра и лохани, а начал слоняться окрест, добывая на жизнь преподаванием. Так и преподавал лет десять с лишним. Старина Ван был худой, расчесывал волосы на пробор, носил длинную рубашку – совсем как грамотей. Вот только говорил старина Ван нескладно, к тому же немного заикался, так что совсем не подходил для преподавания. Может быть, где-то внутри в нем остались знания, но они, словно пельмени в чайнике, не могли выйти наружу. Первые несколько лет он давал частные уроки: ходил на дом, преподавал, а месяца через три или раньше его прогоняли. Люди спрашивали:
– Уважаемый Ван, у вас есть ученая степень?
Старина Ван краснел и отвечал:
– Дайте бумагу и кисть, я вам изложу письменно…
Люди удивлялись:
– Можешь, значит… А сказать почему не можешь?
Старина Ван вздыхал:
– Я словами не смогу хорошо объяснить. Много говорить – это суета, «тот счастлив, кому слов не надо» …
Много надо слов или мало, это другой вопрос, но десять дней толочь воду в ступе и не растолковать ученикам, что имел в виду Конфуций в «Лунь Юе»: «Четыре моря – это беды и бедность, а милость небесная – вовеки» … У самого не получается объяснить, так начинает сердиться на учеников:
– Почему нельзя делать резьбу на трухлявой древесине? Это священномудрый про вас сказал!
Помыкавшись тут и там лет семь – восемь, старина Ван приземлился в восточной части уезда при семье почтенного Фаня. К этому времени старина Ван уже был женат, у него родился сын, и сам он растолстел. Когда старый Фань пригласил к себе старину Вана, все говорили ему, что он совершает ошибку – не того учителя берет: кроме Вана были и другие грамотные в округе, ходившие без дела. Например, старина Юэ из дома Юэ или старина Чэнь из дома Чэней, у которых с дикцией и разговором было намного лучше, чем у Вана. Но уважаемый Фань не стал звать ни уважаемого Юэ, ни уважаемого Чэня, а позвал одного Вана. Все посчитали, что Фань глупо поступает, но на самом деле никакой глупости в поступке старого Фаня не было, потому что у него был сын, которого звали Фань Циньчэнь и у которого голова работала медленно, – не то чтобы дурак, но сказать, что всё понимает и быстро схватывает, тоже нельзя. За обедом кто-нибудь пошутит – другие смеются, а он – нет; потом, когда уже обед кончится, вдруг начинает смеяться. У старины Вана рот неловкий, у Фань Циньчэня голова медленная – как раз друг другу подходят.
Частную школу старины Вана устроили в старом коровнике восточного дома старого Фаня. Там, где раньше коров держали, поставили несколько столов, и получился класс. Старина Ван лично сделал надпись на доске над входом: «Книжный кабинет “Персиковый сад”». Доска была толстая – от яслей из сломанного коровника. Фань Циньчэнь соображал медленно, но любил оживление, ему было скучно один на один с учителем, никак не шла учеба. Тогда старый Фань придумал еще способ – сделать у себя частную школу и разрешить другим детям сидеть и слушать. За то, чтобы сидеть и слушать, платить было не надо – только бери с собой обед из дома, и ладно. Из округи на десяток
– Вам даже то, что я говорю, не понять…
А как доходило до «Если прибудет друг издалека, как радоваться этому?», то ученики думали, будто Конфуций радуется, потому что из далеких мест приехал его приятель.
