Они с ребятами часто играли у колодца, особенно в жару — тут, казалось, как будто попрохладнее и повеселее, песочек влажный, свежая и густая трава. Но главным был, конечно, сам колодец, таинственный и чудесный. Можно было кричать в него, получая в ответ не то свой собственный, не то чужой, земляной, может быть, отклик. Можно было смотреть вниз подолгу, до головокружения, и видеть сначала серые в прозелени бревна сруба, мерцающий в глубине и манящий квадратик воды, а потом постепенно и кое-что другое, картинки какие-то смутные и ускользающие, которые не удавалось никогда разглядеть отчетливо, но именно этим они были и хороши… Вот и сейчас мальчик лег животом на сруб и замер. Ему представилось вдруг, что такие похожие колодцы, этот и домашний, и деревенский могут быть как-то связаны между собой в самой-самой глубине. Может, вода у них одна и та же и перетекает под землей туда и обратно? Они же как братья, подумал мальчик, а братья всегда заодно. Вон, Фомушкины, даже дерутся всегда вместе… Он смотрел в колодец все пристальнее и отрешенней, забывая уже почти, кто он и где, и что-то знакомое уже мерещилось ему в поблескивающем и растущем перед его глазами квадрате воды: дом их, что ли?..
— Ты чего тут? — услышал мальчик и очнулся.
Оглянувшись, он увидел пацана, ровесника примерно, рыжего, конопатого, босого в замызганной серой рубашке и коротких, выше щиколотки, штанах. Вид у него был взъерошенный и задиристый.
— Плевал? — подозрительно спросил рыжий.
— Куда? — не понял мальчик.
— Куда, куда! В колодец, вот куда!
— Зачем?
— Спрашивает еще! — Рыжий пацан подступил к мальчику вплотную. — Ты плевал, я видел. А ну, сматывайся отсюда, от нашего колодца!
— Он не ваш. Он общий.
— Общий, кто здесь живет. А ты чужой, ты откуда взялся?
— Не твое собачье дело, — ответил мальчик, вспомнив девчонку с автостанции. — Хочу и буду здесь.
— Плеваться он тут будет!
— Да не плевал я! — обиженно крикнул мальчик. — Зачем мне?
— Я не знаю, зачем! Придурок потому что! Много вас тут всяких ходит. Давай, давай отсюда, а то побью! — И рыжий толкнул мальчика в грудь.
Мальчик не любил и не умел драться, но почувствовал, что отступать никак нельзя. Если он сейчас струсит, то потом и до дома не сможет добраться, не хватит у него для этого смелости и сил. Тут была какая-то связь, смутная, но совершенно для него очевидная, и, осознав ее, он тоже толкнул рыжего в грудь. А через мгновение он уже мало что сознавал, погрузившись в вихрь мелькающих кулаков — своих и рыжего. Ему попадало по голове, по лицу, но боли он почти не ощущал, лишь короткие, горячие почему-то толчки. Он молотил и молотил кулаками, зная, что не остановится, пока у него есть хоть немного сил. И эта уверенность в том, что ему нельзя, некуда отступать, давала мальчику облегчающую безоглядность…
Когда он почувствовал на губах что-то соленое, рыжий вдруг отбежал от него в сторону.
— Все! — крикнул он. — Мы до первой крови только деремся!
Мальчик вытер нос, посмотрел на окровавленную ладонь и снова на рыжего. У того тоже виднелась под носом кровь, и это обрадовало мальчика.
— У самого кровь, — буркнул он, тяжело переводя дыхание.
Рыжий мазнул пальцами по верхней губе и неожиданно рассмеялся:
— Ничья тогда! Только у меня мало. А я тебя вон как льет!
— Это не важно. Все равно у обоих.
— Надо обмыться и на спину лечь, — сказал рыжий. — Я всегда так делаю.
Они умылись, поливая друг друга из ведра, и легли на траву недалеко от колодца.
— Можно рядом, — сказал рыжий. — Раз ничья, значит, мы равные. А все равно скажи, зачем ты в колодец плевал? Я же точно по губам видел.
— Да не плевал я! — сказал мальчик с досадой, словно от докучливой мухи отмахиваясь. — Это я слова говорил.
— Вон что… — протянул рыжий. — А зачем?
— Интересно, как отзывается.
— А что ты тут делаешь? — спросил рыжий вполне уже дружелюбно. — Я когда еще тебя увидел.
— В Корнево ехать надо. На машину хочу сесть.
— А у меня отец шофер! — хвастливо сказал рыжий. — Он по городу ездит. Легковое такси называется.
— А у меня отец инвалид, — сказал мальчик с гордостью.
— Нашел чем хвалиться! У нас вон сосед инвалид, еле ноги таскает. Мамка говорит, что помрет скоро.
— Заткнись! — крикнул мальчик. — Много ты понимаешь! Мой отец военный инвалид, понял? Он в грудь, ногу и руку раненый.
— Ну и что хорошего? — продолжал смеяться рыжий. — А мой не раненый, так это ж лучше! И у него медалей шесть штук целых. А у твоего?
— Две, — сказал мальчик хмуро. — А все равно ранение лучше всякой медали. Важней. Так папка говорит.
— Это чем же лучше? — спросил рыжий с ехидством. — Покалеченный — и все.
— Нет, не все. Кровь проливал потому что…
— Вот и ты проливал сейчас, — усмехнулся рыжий. — Вы, наверное, с отцом это любите.
Мальчик бросился на него, ударил и промахнулся.
— Ты чего?! — крикнул рыжий изумленно. — Дурной, да? Я же просто так сказал, понарошку. Я, вообще-то, кто на войне раненый, уважаю. А сосед наш просто так больной. У него в желудке язва завелась. А отец у тебя кто?
— Он на конюшне работает. С лошадьми занимается.
— А машина лучше лошади! Опять спорить будешь, да?
