Домой Ляпины вернулись в ненастный ноябрьский день. Грязно-серые, в редких белых прожилках и пятнах облака уныло и монотонно ползли над городом, едва не цепляясь за крыши. Время от времени из них начинал сыпаться скудный, мелкий, ледяной дождь. Ветер дул с надоедливым, однообразным упорством, деревья стояли голыми, на тротуарах и мостовых листвы уже не было, и лишь кое-где в укромных местах она еще лежала — измятая, бесформенная, обесцвеченная дождями.
Настроение у Ляпина было под стать погоде. Ему казалось, что в его жизни начинается какая-то новая полоса, в которой все будет вот так же серо, зябко, пусто и холодно. Проведя почти месяц в безделье, он не чувствовал себя отдохнувшим. Тело было ленивым и вялым, голова мутной, мысли размытыми и зыбкими. Его преследовало странное ощущение, что он очень постарел за последнее время. Да и зеркало подтверждало это: лицо отяжелело, набрякло как-то, глаза смотрели с унылой тоской.
О работе ему даже думать неприятно было. Не то, чтобы тяжесть ее пугала, нет. Тут что-то другое примешивалось. Отвращение, брезгливость… Та тяга к работе, которую он испытывал еще так недавно, теперь представлялась странной, бывшей как бы и не с ним.
В больнице, в отделении все осталось точно таким же, что и раньше, вплоть до пустяков, до мелочей, и Ляпин был даже разочарован этим, словно надеялся обнаружить здесь что-то новое. Первые дни после отпуска всегда бывали нелегкими для него, а в этот раз особенно. Никак он не мог втянуться в дело, какое-то вязкое, унылое равнодушие мешало ему. Все, что он видел, все, что он делал, казалось надоевшим, однообразным, безрадостным. Ни душа, ни руки ни к чему не лежали, и приходилось усилием заставлять себя двигаться, говорить, делать операции и обходы — выполнять обязанности. Работа вдруг обернулась к нему обратной, теневой стороной, изнанкой, и все в ней теперь было так нехорошо, так скучно и грубо. И обследование пациентов, и беседы с ними, и записи в историях болезней томили его своей похожестью, и он с отвращением думал, что все это будет повторяться вновь и вновь — и завтра, и послезавтра, и через десять лет.
Вскоре после выхода на работу Ляпин заметил, что, разговаривая с тем или иным сотрудником, он невольно начинает прикидывать — принял бы тот взятку, если б представился благоприятный случай? По отношению к одним он отвечал — да, пожалуй. Другие вызывали у него сомнение, и он так и не мог ответить однозначно. О третьих же думал — конечно, нет. С первыми он становился особенно фамильярен и грубоват, ко вторым чувствовал выжидательную настороженность, а к третьим — злость. Ему мерещилось, что эти «чистюли» одним своим существованием обвиняют, отрицают его. К ним он был суров, придирчив и тайно радовался, находя недостатки в их работе. Ему постоянно хотелось давить на этих людей, третировать их, выводить из равновесия. Он словно бы надеялся заставить их как-то по-новому раскрыться перед ним, обнаружить нечто тайное, неприглядное и доказать и им и самому себе, что не такие уж они «чистенькие».
Изменилось отношение Ляпина и к больным. В том, как он теперь осматривал их, как разговаривал с ними, появилось что-то формальное, однообразно-стандартное. Они проходили перед ним бесконечной чередой, и нужно было лишь выбрать подходящих, нужных, «перспективных», не обращая внимания на медицинские оттенки дела. Он чувствовал, что работа его упростилась и в то же время стала тяжелей. Просыпаясь по утрам, он все с большим отвращением представлял лежащий впереди рабочий день и все с большим усилием заставлял себя приступить к нему. Плохо было и с женой. Сложно, противоречиво, запутанно. Ляпин догадывался, что глубинное, истинное отношение жены к нему изменилось отнюдь не в его пользу. Раньше, как бы капризна, раздражительна, зла она ни бывала, он был уверен, что она все-таки его уважает. Теперь же эта уверенность была потеряна, и он болезненно ощущал тайную, замаскированную зыбкость своей семейной жизни.
Поведение жены после отпуска изменилось. Она стала какой-то рассеянной, задумчивой, домашними делами занималась мимоходом, спустя рукава. С работы часто являлась на час-два позже обычного, объясняя задержку то собранием, то заседанием месткома, то большой очередью в магазине. Несколько раз она исчезала из дома и в выходные дни: к портнихе, к больной подруге… Однажды после подобной отлучки Ляпин уловил явственно исходящий от нее запах вина, не выдержал, попытался поговорить с ней, но из этого ничего не вышло.
— Ну так что? — небрежно сказала жена. — Выпила у Маргариты рюмку. Разве нельзя?
— Часто слишком ты из дома в последнее время отлучаться стала, — угрюмо пробормотал Ляпин.
— Ну так что? — повторила она. — Нужно. Есть же у меня и какие-то личные дела.
— Какие же это «личные»?
— Господи, да что тут объяснять! Шью себе, в магазины наведываюсь. Знакомые, в копне концов, у меня есть, подруги… И вообще, милый, мы ведь с тобой не сиамские близнецы, правда? Чтоб друг около друга неотрывно торчать…
