— А про любовь? Есть что-нибудь подходящее?
Марина Николаевна сделала вид, что не заметила насмешливости вопроса, и ответила вполне серьезно, что про любовь, по ее мнению, нужно читать прежде всего у классиков, у Бунина, например.
Украдкой взглянув на часы, Марина Николаевна увидела, что время ее истекает.
— Еще есть вопросы?
— А где вы работаете? — раздался все тот же насмешливый голос.
Теперь она наконец разглядела спрашивающего. Это был парень лет двадцати пяти, рослый, красивый и кудрявый. «Любимец женщин», — решила Марина Николаевна. Она знала этот тип. Такие никогда о своей роли любимца не забывают и демонстрируют ее при всяком удобном случае.
— Я говорила уже, что работаю в областной библиотеке, — сказала она. — Милости просим к нам.
— А где вы живете? — спросил парень.
— Улица Энтузиастов, дом сто двенадцать, квартира девять, — серьезно и доброжелательно ответила Марина Николаевна. — Заходите в гости.
Раздался смех, и она рассмеялась вместе со всеми. Кудрявый парень тоже смеялся, показывая белые, яркие зубы.
Подобные заигрывания случались при обзорах нередко. Когда-то они Марину Николаевну раздражали и сердили, а потом она стала видеть в них лишь забавное и смешное. А иногда даже приятно было, что там скрывать. Ведь этот парень ровесницей ее, наверное, считает, раз ведет себя так. Что ж, это комплимент, да еще какой!
В библиотеку она возвращалась в прекрасном настроении, чувствуя себя странно свежей среди жары и духоты. Надо почаще вот так вот на люди выбираться, думала Марина Николаевна, иначе закисать начинаешь. Как ни любила она свою работу, но иногда чувствовала, что та начинает надоедать. Вечно одно и то же: книги и читатели, читатели и книги… В этом чудилось что-то вторичное, словно не настоящая это жизнь была, а отражение жизни. Вот тогда, в такую пору как раз и полезно свежего воздуха глотнуть…
Выступление перед мужской аудиторией, мужское внимание, которое она вполне и с удовольствием ощутила, особенно как-то приободрило Марину Николаевну. Она шла, высоко держа голову, четко и неторопливо печатая каждый шаг, испытывая телесную, мышечную радость от движения, от сознания зрелой своей силы и женской привлекательности. И, как бы в ответ на все это, ей вспомнился Бритвин, вспомнилось его лицо с твердыми и словно бы чего-то ждущими, требующими от нее глазами. Она улыбнулась невольно и подумала, что он, может быть, зайдет в библиотеку сегодня вечером.
Настроение ее было испорчено, едва она приступила к работе. Сидя за столом в читальном зале, она случайно подняла глаза и увидела, как молодой парень вырезал бритвенным лезвием лист из альбома репродукций, неторопливо сложил его вчетверо и сунул в карман. У Марины Николаевны даже дыхание перехватило. Она готова была вскочить, закричать, броситься на парня едва ли не с кулаками, но в последний момент удержалась. Нужно было поступить обдуманно, тем более, что она здесь лицо официальное и горячку пороть не имеет права. Да и время позволяло — парень, похоже, уходить не собирался, медленно листал альбом.
За долгие годы работы в библиотеке Марина Николаевна не раз сталкивалась с подобным — книги и воровать пытались, и вырезать из них листы, иллюстрации, целые статьи. Когда она в первый год работы впервые увидела такое, то была так ошеломлена, что оцепенела прямо-таки, и тот мужчина в светлом костюме (она даже лицо его до сих пор помнила — круглое, розовое) так и ушел, спрятав книгу под брючный ремень. Она не смогла остановить его из-за обжигающего чувства стыда. И стыд был при этом какой-то странный, словно не только за него она стыдилась, но и за себя тоже. И совершенно невозможно было окликнуть его, остановить, посмотреть ему в глаза… Казалось, сделай это, и они оба сквозь землю от стыда должны будут провалиться.
Потом она все-таки научилась обуздывать себя и поступать так, как велел ей профессиональный долг. Ловила, так сказать, с поличным и принимала все необходимые меры. А чувство обжигающего стыда так и продолжало мучить ее при этом.
Немного успокоившись, Марина Николаевна подошла к парню:
— Пройдите к кафедре, прошу вас.
Когда он сел напротив, она, не глядя на него, взяла альбом и медленно перелистала. Отсутствовала лишь одна, шестнадцатая страница.
— Давайте иллюстрацию, которую вы вырезали.
Парень, побагровев, помедлил, потом достал из кармана лист и протянул ей. Это оказалась «Маха обнаженная» Гойи.
— Мы лишаем вас права пользоваться библиотекой. И сообщим о случившемся по месту… — она взяла его карточку, посмотрела, — по месту учебы, в институт. Это, так сказать, официальная часть. А теперь я вам лично скажу… — Марина Николаевна посмотрела ему в лицо и встретила напряженный и откровенно злобный взгляд. — Вы подонок. Вас, такого, ни одна женщина никогда любить не будет. Все, идите.
После таких случаев у Марины Николаевны надолго, на несколько дней, тяжелый, неприятный осадок в душе оставался. Она и на людей как-то по-иному начинала смотреть, с едкостью замечала в них самое плохое и словно бы подозревала каждого в возможности совершить такой же поступок.
