Еще одиннадцать миль – и я на сельском кладбище. Проезжаю сквозь какую-то железную раму – бывшие ворота, что ли. Заглушив движок, иду среди могил. Нашел свое насиженное место, устраиваюсь. Жую «читос», запиваю апельсиновой шипучкой. Откидываюсь на спину, гляжу в небо. Каждые минут пять слышу, как мимо проезжает легковушка или тягач. Изучаю облака, хотя какие это облака – так, белый пух, мелкие потеки, отдельные мазки белил, и все они движутся, но как-то бестолково; даже облака валяют дурака.
На каждый глоток шипучки – два «читоса»; и то и другое быстро кончается. Переворачиваюсь на живот и пытаюсь вообразить, как выглядит сейчас мой отец. Кожа, естественно, сошла, сердце, мозг и глаза превратились… во что положено, в то и превратились. Рассыпались в прах, не иначе. Где-то я слыхал, что наиболее устойчивы к тлену волосы. Наверняка и кости остались, гниют себе помаленьку.
Слева от надгробья – пара сорняков. Выдергиваю их с корнями и отбрасываю подальше, на кого бог пошлет.
Сердце стучит: напоминает, что я еще жив. Оказавшись именно здесь, на кладбище, именно в этот день, ощущаю себя избранным. Как будто я возвышаюсь над всеми.
Переворачиваюсь на спину, дышу полной грудью и засыпаю.
Разбудил меня въехавший на кладбище экскаватор. В кабине двое мужиков – не иначе как могилу копать собираются.
Солнце уплыло далеко к горизонту. Провожу рукой по лицу – кожа горяченная. Надо же было так сглупить: задрыхнуть прямо на солнцепеке, даже не смазав физиономию защитным кремом. Теперь вот сгорел, как головешка, к вечеру светиться начну. Подхожу к могильщикам, спрашиваю:
– Время не подскажете?
– Да уж пятый час, наверно.
– Спасибо.
Уже чувствую ожог и начинаю искать, чем бы себя отвлечь.
– Вот, значит, как теперь могилы копают? Я-то думал, вы лопатами махать будете.
– Нет, парень, лопатами уж сто лет никто не машет.
Меня вдруг охватывает неподдельный интерес к их работе.
– Много нынче могил требуется?
– Да, немало. Мы с напарником все три местных кладбища обслуживаем.
– А не знаете, случайно, в эту свежую могилу кто ляжет?
– Как не знать, знаем. У нас же вот – списочек имеется.
Список сейчас изучает его напарник – тот, что помалкивает.
– Я не зря спрашиваю, – говорю им, – у меня вчера знакомая умерла.
– Сочувствую, парень.
– Да, бывают такие дни.
– Ага, бывают такие дни, когда смертушка приходит.
– Во-во, надо же когда-нибудь и помирать.
– Именно так, – поддакиваю им.
– Вот, нашел: Брейдер ее фамилия.
– Брей
– Так мы, выходит, для твоей знакомой могилу копаем?
– Ну да.
Напускаю на себя печальный, сиротливый вид.
– Не больно-то ты горюешь.
– Это как посмотреть: я скорблю в уединении.
– А, ну-ну.
Углубились они где-то на метр; тогда я говорю:
– Поглубже бы надо.
– А, чего?
– Да так, ничего. Бывайте.
Отхожу, а молчаливый что-то бормочет главному.
– Эй, парень, погоди-ка!
– Да?
– У моего напарника вопросец есть.
– Ну? – Это я уже отошел могил на десять.
– Он стесняется спросить: ты сам не из Грейпов ли будешь? Мы-то родом из Мотли. Но у нас об этом семействе много чего болтают…
Со второй попытки захлопываю дверцу пикапа. Обдавая могильщиков пылью, оставляю их в недоумении. Разворачиваюсь к дому. И еле сдерживаюсь, чтобы не выкрикнуть: «Естественно, из Грейпов! Я – Гилберт Грейп».
По пути в Эндору миную городскую водонапорную башню: серебристая, с черной надписью, смахивает не то на старый свисток, не то на низкобюджетную ракету. Будь она ракетой, я б тут же забрался внутрь и усвистал куда подальше.
Опять еду мимо Чипа Майлза. Он машет, а я в этот раз даже не сигналю.
Беглый взгляд в зеркало заднего вида – и опасения подтверждаются. Кожа уже сделалась ярко-малиновой. К ночи станет багровой.
В нескольких домах от нашего посреди проезжей части валяется нечто. Сбрасываю скорость, несколько раз сигналю. Бревно не двигается.
Затормозив, паркуюсь и подхожу вплотную. Шепчу: «Проооооочь». Шамкаю, как будто сейчас плюну. Бревно ни разу не шелохнулось. Тогда я ору во все горло:
– ОЙ, БЕДА! АРНИ УМЕР!
Он улыбается – как бы одобряет мою смекалку.
– Я заметил, – говорю.
– Что ты заметил?
– Улыбочку.
– Но я же умер, Гилберт. Беда.
– Ничего подобного.
– Умер, умер!
Я начинаю завывать, стонать и всхлипывать. Бью себя в грудь. Напоказ, конечно: Арни-то покуда живехонек. Соседи наши, случись им увидеть такое зрелище, сочли бы мое лицедейство полной фальшью. Я никогда не плачу. Не плачу – и точка. От меня этого и не ждут. А сейчас так и тянет заорать. Пусть хоть что-нибудь тут произойдет! Пусть хоть братское действо! Открыли глаза, выглянули в окно – а там какая-никакая Жизнь течет! Я и впрямь заорал, но только молча, внутри, а сам поднимаю Арни: одну руку просунул ему под плечи, другую под коленки. У него запрокидывается голова: опять Арни умер. Укладываю его в кузов пикапа и сворачиваю к нам на подъездную дорожку.
