Детки подтягиваются к столу, и Эми выносит торт с зажженными свечками. Арни задул их только с пятой попытки, но худо-бедно справился, и детки скачут от восторга. Смотрю на дверь черного хода и вижу маму: прячась от яркого света, улыбается и спокойно наблюдает. Эллен пытается сфотографировать ее за окном, но не тут-то было: мама сразу нарушает молчание.
— НИКАКИХ ФОТО! НЕТ! — кричит она и машет рукой в сторону Эллен.
Та смеется: думает, мама шутит.
— Да ладно тебе, все любят фотографироваться.
— Улыбочка, — командует Дженис.
Мама дает мне знак остановить Эллен. И когда та открывает дверь, чтобы сделать снимок, я в броске хватаюсь за фотик, и у нас завязывается борьба. Но я как-никак еще способен отнять у нее камеру. Дебилоиды умолкают, перестают скакать и подпрыгивать: смотрят, как я пригвоздил к полу Эллен.
Она шепчет:
— Больше никто не дает, да, Гилберт?
Ларри, можно подумать, смотрит фильм, где никакие его слова и телодвижения не могут повлиять на развязку. От этой сцены он, похоже, в восторге. Я всерьез задумываюсь, не впарить ли ему кулек попкорна. Так и хочется прокричать: тут тебе не киношка.
Мама стучит в кухонное окно — просит тортика; Эми отрезает и несет ей здоровенный кусок.
Арни съедает только крем. Потом нацеливается на порцию Рики. Рика — умственно отсталая девятилетка с огромной бугристой головой. Ее мать пытается отогнать от нее Арни. Все происходит рядом с батутом, на глазах у Ларри, который не вмешивается, поэтому я протискиваюсь сквозь шумную толпу к месту сражения Арни. Оттаскиваю его и говорю:
— Нет, Арни. Нельзя.
— Крем! Крем!
— Нет, — отвечаю. — Это для Рики.
Арни подбегает к Ларри, и тот сочувственно заключает его в объятия. Смотрю на своего старшего брата, «мужчину в доме», и думаю: «Одно название — мужчина».
Эми выносит мешок с подарками, и Арни возомнил, что все они — для него одного. Она объясняет: свои подарки он уже открыл, а эти — для его уважаемых гостей.
Пару дней назад мы упаковали шоколадные батончики, леденцы и пластиковые игрушки для вручения деткам. По словам Эми, это признак вежливости, простой знак внимания. Чтобы гости не чувствовали себя обделенными.
Арни снова протестует, Эми перечисляет все его подарки, и он начинает вспоминать. Похоже, на время успокаивается.
Сегодня утром Арни распаковал подарки от родных. Конечно же, первым оказался подарок Ларри: в общей сложности семнадцать коробок. Это была гигантская игрушечная железная дорога, и в каждой коробке находились либо рельсы, либо вагончик, либо что-то еще. Сборка происходила в подвале, и к приходу гостей Арни уже стал изнывать. Дженис подарила сертификат на полет в любую точку Северной Америки, причем на два лица. Эллен уже начала интриговать, чтобы сопровождение доверили именно ей. Эми сшила ему новую пижаму, а я подарил копилку и восемнадцать серебряных долларов[12]. Мама, по ее личному мнению, подарила Арни жизнь и сказала Эми: «Чего уж больше? Право, не знаю». В придачу она его обняла и поцеловала.
Дети развернули свои подарки, слопали шоколад и вконец раздухарились.
— У меня идеи закончились, — сообщаю я Эми.
Внезапно Дженис вскидывает руки и подпрыгивает:
— Кто хочет полетать на самолете?
Гости наперебой кричат: «Да», «Ура» и «Я, я, я!».
Нам с Эми поручают вынести скамейки и стулья. Эллен и Дженис рассаживают деток рядами. Арни занимает место пилота. Остальные сидят на своих местах и машут родителям, пока Дженис проводит предполетный инструктаж, а Эллен — соответствующую демонстрацию.
— Здорово, да? — раз за разом повторяет Эми.
Я окидываю взглядом задний двор: взрослые наблюдают за игрой, повсюду грязные тарелки и оберточная бумага; сидящие рядами дебилоиды изображают авиарейс, мать следит из дома, прижавшись носом к окну, а у меня нет слов.
— Здорово, да? — гнет свое Эми.
— Мм… Да, еще как.
Сейчас четверть пятого; даунов осталось всего трое. Эми хлопочет на кухне. Ларри с Дженис ушли потрепаться на веранду. Эллен мечется с фотокамерой — увековечивает торжество. Снимает всех, кто оказался слева от меня, потом тех, кто оказался справа. А меня — ни разу. Я помалкиваю: делаю вид, что мне по барабану.
Захожу в ванную нижнего этажа и роюсь в аптечке: ищу пластырь. Нахожу заветную коробочку, выбираю нужный размер. Сонни, самый великовозрастный дебилоид, упал на асфальт и оцарапал костяшку пальца; меня призвали для оказания первой помощи.
Только я закончил манипуляции с пластырем, как Эми говорит:
— Слушай, дети почему-то раньше времени ушли.
— Ага, — говорю.
— Но праздник ведь неплохой был, верно?
Завожу длинную тираду — или как там это называется — про невероятный успех праздника и про большую, просто огромную радость, доставленную деткам. А если они разошлись на час раньше, чем планировалось, то вовсе не потому, что им было скучно.
— Эми, — говорю, — детки получили слишком много удовольствий. Они чуть не лопнули. Вот и поспешили разойтись по домам, чтобы окунуться в свое убогое существование. Избыток удовольствий — это болезненно.
Я, конечно, не великий знаток избыточных удовольствий.
