Она скатилась вниз, помчалась по веранде, по дорожке, ведущей к гостевому дому. И сквозь стеклянные двери увидела Брэма. Он сидел за письменным столом, глядя в пустоту. Когда она ворвалась в комнату, он словно взметнулся из-за стола.
— И это — любовное послание?! — завопила она.
Брэм нерешительно кивнул. Лицо его было бледным как полотно.
Она уперла руки в бока:
— Ты меня прикончил?!
Брэм с трудом сглотнул: очевидно, язык ему не повиновался.
— Ты… же… не думала… что я прикончу себя?
— И мой отец! Мой собственный отец хоронил меня!
— Он хороший актер. И… и поразительно порядочный тесть.
Джорджи скрипнула зубами.
— Я заметила пару знакомых лиц в толпе! Чаз и Лора…
— Обеим, похоже… — он снова сглотнул, — церемония понравилась.
Джорджи воздела руки к небу:
— Не могу поверить, что ты убил Скутер!
— У меня не было времени поразмыслить над сценарием. Лучшего ничего не придумалось, тем более что пришлось снимать без тебя.
— Еще бы!
— Все было бы сделано вчера, но твоя фиктивная дочь с лицом ангелочка повела себя как примадонна. Хуже чирья на заднице. Не представляю, как мы будем с ней работать. В «Доме на дереве» она играет ребенка, над которым издевается садист-отец.
— Великая маленькая актриса, значит, — протянула Джорджи, скрестив руки на груди. — Присмотрись, у меня слезы на глазах.
— Если у нас когда-нибудь родится ребенок, который станет так себя вести…
— Значит, во всем будет виноват отец?
Брэм от удивления онемел, но Джорджи еще была не готова снять его с крючка, хотя в душе бурлили колючие пузырьки счастья.
— Клянусь Богом, Брэм, это был самый глупый, пошлый, банальный кинематографический мусор…
— Я подозревал, что тебе понравится.
Судя по виду, он не знал, что делать со своими руками.
— Тебе ведь понравилось? Это был единственный способ показать тебе, что я отчетливо сознаю, как обидел тебя в тот день, на пляже. Ты ведь поняла, правда?
— Как ни странно, да.
Его лицо исказилось.
— Тебе придется помочь мне, Джорджи. До тебя я никого не любил.
— Даже себя, — спокойно добавила она.
— Что там было любить? Пока ты не полюбила меня в ответ. — Он сунул руку в карман. — Я не хочу снова ранить тебя. Никогда больше. Но я уже сделал это. Принес в жертву то, что ты больше всего хотела. — Он снова скривился. — Элен тебе никогда не сыграть. Контракт подписан. Знаю, эта роль значила для тебя все и из-за меня ты ее не получила, но больше я ничего не смог придумать. У меня не было другого способа доказать, что мне нужна только ты, а не твое участие в картине.
— Мне все ясно.
Джорджи вспомнила о ранах, которые наносили люди себе и друг другу во имя любви, и осознала, что настало время признаться в том, что сама поняла совсем недавно:
— Я рада.
— Да нет, какая тут радость? Я ничего не могу исправить, милая, как и загладить свою вину.
— Нечего тут заглаживать.
Она впервые сказала это вслух.
— Я режиссер, Брэм. Режиссер-документалист. Именно это я и хочу делать в жизни.
— О чем ты?! Ты актриса. Это твое призвание!
— Мне нравилось играть Энни. Я обожала роль Скутер, потому что тогда нуждалась в похвалах и аплодисментах, но больше мне это ни к чему. Я стала взрослой и хочу рассказывать публике истории других людей.
— Это все прекрасно, но… твоя проба? Изумительная игра?
— Ни единого слова не вырвалось из сердца. Голая техника. — Она тщательно выбирала слова, подгоняла одно к другому, как в пазле, пытаясь попасть в самую точку. — Подготовка к пробе должна была стать самой волнующей моей работой, но на деле оказалась тяжелой нудной обязанностью. Я возненавидела Элен и тот ад, в который она меня тянула. Больше всего мне хотелось взять камеру и сбежать.
Брэм изогнул бровь и сразу стал больше походить на себя прежнего.
— И когда же ты это поняла?
— Наверное, знала с самого начала, но думала, что это реакция на наши непростые отношения. Я честно репетировала, а когда больше не смогла этого выносить, брала камеру и принималась донимать Чаз или отправлялась брать интервью у официанток. Я столько твердила о том, что следует начать новую карьеру, и не понимала, что уже сделала это. — Джорджи улыбнулась. — Погоди, вот увидишь то, что я наснимала: истории Чаз, уличных ребятишек, матерей-одиночек. Все в фильм не войдет, однако, думаю, я многому научусь при монтаже.
Брэм наконец подошел к ней.
— Ты говоришь это для того, чтобы меня не загрызла совесть?
— Шутишь? Я просто обожаю, когда тебя грызет совесть. Так мне легче завлечь тебя, заставить потерять голову и приковать к себе.
— Ты уже приковала, — хрипло пробормотал Брэм. — И надежнее, чем можешь себя представить.
Он не мог отвести глаз от ее лица. Джорджи никогда не чувствовала себя такой любимой и желанной.
Они смотрели в глаза друг друга. В души друг друга. И никому не приходило в голову отпустить остроту.
Брэм поцеловал ее, нежно, как молодую девственницу. Сладчайшая встреча губ и сердец. Все происходившее было постыдно романтичным… но не таким постыдным, как их влажные щеки.
