– Жаль, что у меня тут нет каких-нибудь рисунков. Я бы вам показал. Я также рисовал пейзажи. Месье ле-Дюк научил меня работать с акварелью. Мне удавалась манера Сисери. Можно было бы поклясться, что некоторые мои рисунки выполнены им. Я очень люблю рисовать. В Сент-Пелажи я рисовал портреты моих товарищей, но только карандашом. Мне не позволили принести туда мои акварельные краски.
– Почему? – не раздумывая спросил я.
Он заколебался. Я тотчас пожалел о том, что задал этот вопрос, так как предполагал, какой у него был мотив.
– Вообразили, – снова заговорил он, – что в красках может содержаться яд. Они ошибались. Это краски на воде.
– Но, – заметил директор, – в киновари содержится небольшое количество яда.
– Возможно. Но в действительности все дело в том, что они не захотели, и я должен был довольствоваться карандашом. Тем не менее портреты были похожи.
– А что вы делаете здесь?
– Я нахожу себе занятие.
Он задумался над этим ответом, затем добавил:
– Я бы рисовал. Это (он указал на рубаху) мне бы не помешало. Обязательно рисовал бы (говоря это, он потряс рукой под рукавом). И потом, эти господа (он указал на стражников) очень добры. Они уже предлагали позволить мне поднять рукава. Но у меня есть другое занятие – я читаю.
– Вероятно, к вам заходит священник?
– Да, месье, он приходит.
Тут он повернулся к директору:
– Но я еще не видел аббата Монтеса.
Это имя в его устах произвело на меня гнетущее впечатление. Я видел аббата Монтеса один раз в жизни, солнечным летним днем на мосту Менял, в повозке, которая везла на эшафот Лувеля5.
Директор, однако, ответил:
– Ах, черт! Он очень стар. Ему около восьмидесяти шести лет. Бедняга исполняет свои обязанности как может.
– Восемьдесят шесть лет! – воскликнул я. – Это то, что надо, если только у него есть немного сил. В этом возрасте люди находятся так близко к Богу, что у них должны найтись нужные слова!
– Я с удовольствием встречусь с ним, – спокойно сказал Марки.
– Месье, – сказал я ему, – нужно надеяться.
– О! Я не отчаиваюсь. Прежде всего у меня есть кассационная жалоба, а затем – прошение о помиловании. Мой приговор может быть отменен. Я не утверждаю, что он несправедлив, но он немного суров. Можно было бы принять во внимание мой возраст и смягчающие обстоятельства. Я подписал прошение королю. Мой отец приходил ко мне и сказал, чтобы я сохранял спокойствие. Месье ле-Дюк лично передаст мое прошение королю. Месье ле-Дюк хорошо знает меня, он знает своего ученика Марки. Король обычно ни в чем ему не отказывает. Невозможно, чтобы меня не помиловали. Я вовсе не хочу сказать…
Он замолчал.
– Да, сказал ему я, – надейтесь. Здесь, на земле, есть с одной стороны ваши судьи, с другой – ваш отец. Но там, наверху, есть опять-таки ваш отец и ваш судия Господь, который не видит необходимости приговаривать вас, не испытывая при этом необходимости в прощении. Так надейтесь же.
– Спасибо, месье, – ответил Марки.
Снова наступило молчание.
Я спросил:
– Вы желаете чего-нибудь?
– Я хотел бы немного чаще гулять во дворе, вот и все. Я выхожу только на четверть часа в день.
– Это слишком мало. Почему так? – спросил я у директора.
– Потому что на нас лежит большая ответственность, – ответил тот.
– Как! – воскликнул я. – Поставьте четырех охранников, если недостаточно двух. Но не отказывайте этому молодому человеку в капельке солнца и глотке свежего воздуха. Двор расположен в центре тюрьмы, везде засовы и решетки, вокруг четыре высоких стены, четыре охранника постоянно на страже, смирительная рубашка, часовые у каждого окошка, два дозорных пути и две ограды шестидесяти футов высотой, чего же вы опасаетесь? Нужно дать узнику возможность совершить прогулку во дворе, когда он этого просит.
Директор поклонился и сказал:
– Это справедливо, месье. Я выполню ваши требования.
Узник горячо поблагодарил меня.
– Я должен вас оставить, – сказал я ему. – Обратитесь к Господу и мужайтесь.
– Я не буду падать духом, месье.
Он проводил меня до порога, и дверь закрылась.
Директор провел меня направо, в соседнюю камеру.
Она имела более вытянутую форму, чем предыдущая. Там стояла кровать, а под ней грубый глиняный горшок.
– Здесь содержался Пульман. Он провел здесь шесть недель и за это время износил три пары башмаков и даже стер доски пола. Он без конца ходил по камере и проделывал по пятнадцать лье в день. Это был ужасный человек.
– У вас был в заключении Жозеф Анри6?
– Да, месье, но в больнице. Он был болен и все время писал – хранителю печати, генеральному прокурору, канцлеру. Письма на четырех страницах мелким почерком всем и каждому. Как-то я пошутил: – Хорошо, что вы не должны читать то, что пишете! – Очевидно, что никто эти письма не читал. Он был сумасшедшим.
Когда я выходил из тюрьмы, директор показал мне два дозорных пути. Высокие стены, редкая трава, сторожевые будки через каждые тридцать шагов. Это приводит в оцепенение.
