И еще одно. Трижды в день, чем бы я ни занимался, я должен был всё бросать, искать укромное место, спускать штаны и наносить антибактериальную мазь. От нее на штанах оставались следы, огромные желтые пятна, поэтому, естественно, меня преследовали шутки. Одна была про затянувшееся стояние в карауле, другая — про геморрой, остальные — еще более глупые и совсем не смешные.
В первый день по прибытии «Альфы» я так и не наткнулся на Бобби Джордженсона. Ни во время кормежки, ни в клубе, ни даже на пьянке в бараке роты «Альфа». В какой-то момент я едва не пошел его искать, но мой друг Митчелл Сандерс сказал, мол, забудь.
— Оставь всё как есть, — произнес он. — Парнишка, конечно, напортачил, но, не забывай, он же зеленый был. Совсем желторотый, помнишь? Дело в том, что сейчас у него гораздо лучше получается. Да брось, парень свое дело знает. Думай, что хочешь, но он отлично ухаживал за Морти Филлипсом.
— И потому все в порядке?
Сандерс пожал плечами.
— Люди меняются. Разные ситуации. Неприятно это говорить, старик, но ты отстал от жизни. Джордженсон… он теперь свой.
— А я нет?
Сандерс с минуту на меня смотрел.
— Нет, — сказал он. — Наверное, нет.
Напряженно, с прямой спиной, как совсем чужой, Сандерс отошел в другой конец барака, лег на койку и сделал вид, что читает журнал.
Я почувствовал, как во мне что-то всколыхнулось. Это был гнев — отчасти, а еще это было ощущение чистой и бесконечной утраты: я больше не свой. Они были солдатами, а я — нет. Через несколько дней они соберут снаряжение и вернутся в джунгли, а я буду стоять на взлетном поле и глядеть, как они уходят, а когда они исчезнут из виду, проведу день, загружая боеприпасами вертолеты, пока не настанет время идти смотреть кино, или играть в карты, или напиваться, чтобы заснуть. Забавно, но мне почудилось, что меня вроде как предали.
Я долго смотрел на Митчелла Сандерса.
— Лояльность, — пробормотал я. — Такие уж друзья.
На другое утро я все-таки я столкнулся с Бобби Джордженсоном. Я загружал на взлетной площадке ящики в «Хьюи», и когда последняя «стрекоза» взлетела, я, застегивая рубашку, оглянулся и увидел, что он стоит, прислонясь к моему джипу, ждет меня. Вот так сюрприз! Он казался меньше, чем я помнил: мелкий такой хорек, недомерок.
Поймав мой взгляд, он нервно кивнул.
— М-да, — протянул он.
Сначала я просто смотрел на его ботинки. Ботинки… их я помнил с того момента, как меня подстрелили. Я где-то у Сонг Тра Бонг, во мне пуля, боль мучительная, но по какой-то причине в памяти у меня застряла девственная кожа его отличных новеньких ботинок, только-только с фабрики, ни царапин, ни пыли или красной глины. Ботинки были из тех ярких деталей, которые невозможно забыть. Как камешек или травинка — ты только смотришь во все глаза и думаешь: «Господи Боже, это же последнее, что я увижу на свете!»
Джордженсон сморгнул и попытался улыбнуться. Странно, но я почти испытывал к нему симпатию.
— Слушай, мы можем поговорить?
Я не шелохнулся. Не произнес ни слова. Язык Джордженсона выскользнул из-за губ, прошелся по краю усов, потом скользнул назад.
— Слушай, старик, я облажался, — промямлил он. — Что тут еще скажешь? Извини. Когда в тебя попали, я все говорил себе: «Шевелись! Ну же, шевелись!» — но я просто не мог, будто лекарствами накачался. Ты когда-нибудь такое испытывал? Точно не способен пошевелиться?
— Нет, — сказал я. — Никогда.
— Но разве ты не можешь хотя бы…
— Отговорки?
Верхняя губа Джордженсона дернулась.
— Нет, я напортачил. Напортачил, и точка. Остолбенел, наверное. Шум, выстрелы и всё такое… мой первый бой… я просто не справился… Когда я услышал про шок, про гангрену, я… Я был совершено раздавлен. А еще кошмары. Мне каждую ночь снилось, как ты там лежишь, я слышал твои крики, но ноги у меня будто свинцом налились, они меня не слушались. Я все пытался и пытался, но не мог заставить чертовы ноги слушаться.
Он издал горлом какой-то слабый звук — нечто тихое и трепещущее, как перышко, и на секунду я испугался, что он разревется. Это положило бы всему конец. Я похлопал бы его по плечу и сказал бы, мол, забудь. Но он сохранил самообладание. Он сглотнул ком в горле, выдавил улыбку и попытался пожать мне руку. Это дало мне повод просверлить его взглядом.
— Не так все просто, — сказал я.
— Тим, я не могу это исправить.
— Да, мою задницу.
Джордженсон все совал мне руку. Он выглядел таким серьезным, таким грустным и обиженным, что я почти почувствовал себя виноватым. Но только почти. Секунду спустя я пробормотал что-то, сел в джип, вдавил педаль газа и оставил его стоять посреди взлетной площадки.
Я ненавидел его за то, что он заставил меня перестать его ненавидеть.
