Что они несли с собой полностью

Будь тут его отец… Если бы отец ехал с ним рядом вокруг озера, старик, возможно, глянул бы на него искоса, прекрасно понимая, что дело тут не в сквернословии, а в факте. Его отец бы вздохнул, сложил руки и стал ждать.

— Поле из дерьма, — повторил бы Норман Боукер. — И позже той ночью я мог бы завоевать «Серебряную звезду» за мужество.

— Ага, — пробормотал бы отец, — я тебя слушаю.

«Шеви» плавно катил через виадук, за которым узкое гудроновое шоссе поднималось вверх. Справа — озеро. Слева от шоссе почти все лужайки выжжены солнцем, как кукуруза в октябре. Безнадежно круг за кругом вращающаяся поливалка сеяла озерную воду на огород доктора Мейсона. Прерии уже запеклись от жара, но в августе станет только хуже. Озеро позеленеет от водорослей, поле для гольфа выгорит, и стрекозы начнут лопаться от недостатка чистой воды.

Большой «шеви» мягко обогнул пляж Сентенниэл и закусочную «A&W».[75]

Его восьмой круг вокруг озера.

Он проезжал мимо красивых домов с причалами и деревянными табличками. Опять Слейтер-Парк, опять мост, опять Сансет-Парк, — как по накатанной колее.

Два мальчика все еще не завершили свой семимильный переход.

На озере человек в заглохшей лодке до сих пор возился с мотором. Пара уточек плавали, как деревянные обманки. Бездельники, катающиеся на водных лыжах, выглядели загорелыми и подтянутыми. Оркестр старшеклассников складывал инструменты. Женщина в бриджах терпеливо насаживала наживку для новой попытки.

«Живописно», — подумал он. Жаркий день, и так всё живописно и далеко. Четверо работяг почти закончили приготовления к вечернему фейерверку».

Снова очутившись лицом к солнцу, Норман Боукер решил, что уже почти семь. Довольно скоро утомленный диктор это подтвердил, замученным голосом убаюкивая сам себя. Будь тут Макс Арнольд, он сказал бы что-нибудь про усталость ведущего и соотнес ее с яркой розовостью неба, войной и мужеством. Жаль, что Макса больше нет. И жаль, что так вышло с отцом, у которого была своя война и который теперь предпочитал отмалчиваться.

И, тем не менее, столько надо бы рассказать.

Про нескончаемый дождь. Про холод, пробирающий до костей… Иногда самый мужественный поступок на свете — просидеть ночь напролет, чувствуя ужасный холод. Мужество не всегда сводится к простому «да» или «нет». Нередко оно измеряется степенями, градусами, как холод, например: до какого-то момента ты был очень храбрым, а потом — уже не таким храбрым. Порой ты делал невероятные вещи, наступал под огнем врага, а после, когда вся обстановка вокруг уже была не такой скверной, не мог заставить себя оглядеться. Частенько, как той ночью на поле дерьма, разница между отвагой и трусостью заключалась в чем-то мелком и глупом.

Тем, как пузырится земля. И запахом.

Тихим голосом, без прикрас, он рассказал бы чистую правду.

— Поздно ночью, — сказал бы он, — начался минометный обстрел.

Он объяснил бы, как все еще шел дождь, и как тучи практически прилипли к полю, и как снаряды словно бы сыпались из самих туч. Все было черно и мокро. Поле просто взорвалось. Дождь. Вода и шрапнель, некуда бежать, и им оставалось лишь глубже зарываться в грязь, прятаться и ждать. Он описал бы безумные вещи, которые там видел. Противоестественные вещи. Допустим, еще в самом начале он заметил, что рядом с ним лежит какой-то парень, лежит, почти полностью погрузившись, только нос и часть лица торчат, а потом парень вдруг скосил глаза и ему подмигнул. Чудовищный шум. Гулкие разрывы снарядов, обстрел, и люди орут. Кто-то из ребят начал выпускать сигнальные ракеты. Красные, зеленые и белые вспышки, вообще всех цветов радуги. И дождь, как в старых фильмах, снятых в формате «Техниколор».[76]

Само поле вскипало. Снаряды выбивали в жиже кратеры, вскрывали многолетние наслоения отбросов и отходов, да что там многолетние, многовековые, и из земли с пузырями поднималась вонь. Два снаряда пришлись в пяти шагах от него. Потом третий, еще ближе, и слева от него кто-то заорал. Это был Кайова. Он доподлинно это знал. Крик был резким и сдавленным, но он все равно узнал голос. Странный булькающий звук. Перекатившись на бок, он пополз на крик в темноте. Дождь хлестал с нескончаемой силой. Вдоль периметра мрак прошивали короткие очереди. Еще один снаряд приземлился неподалеку, взмывая фонтаны дерьма и воды, и на несколько минут он нырнул под жижу. Он слышал стук клапанов у себя в сердце. Он слышал быстрое трепыханье мембран. Поразительно, подумал он. Когда он вынырнул, как раз вспыхнули две красные ракеты, разлилось расплывчатое сияние, и в этом сиянии он узрел, как Кайова с широко открытыми глазами тонет в жидком дерьме. А он мог только смотреть. Он услышал собственный стон. Тогда он снова рванулся на четвереньках вперед, но когда добрался туда, Кайова уже практически ушел на дно. Над поверхностью виднелись лишь колено, рука с золотыми часами и носок ботинка.

Он никогда не сумел бы описать, что случилось потом, но все равно попытался бы. Он тщательно подбирал бы слова, чтобы для любого слушающего произошедшее стало реальным.