Я его слушала одним ухом, кивала, а сама снова думала о том кубе. Легкостъ материализации, границы иллюзии, веревка вместо наручников, узлы которой наверняка бы сумел развязать страж… Обучающий модуль. Многое на это указывало. А Шон, по словам Йена, заботился о безопасности других, и за это его уважали. Он просто не мог создать что-то плохое. Даже если технология была и его.
Скорее уж Торнтон приложил руку к достоверности куба… Или кто-то вроде него. Психов в Пантеоне хватало.
В любом случае волноваться мне не о чем. Так ведь?
Когда Элли увидела, как я под ручку с господином Шульте выплыла откуда-то из темноты, она обомлела.
– Кара, он же не… – прошептала девушка, когда Йен, посмеиваясь, удалился.
– Разумеется, нет. Мы говорили о работе.
– А Лана что от тебя хотела?
– Она знает про арбоперсики. – Элли испуганно на меня посмотрела. – Не беспокойся, я все решила. Пойдем-ка лучше поплаваем. Только сначала надо Шона предупредить.
В общем, остаток вечера мы с Элли провели, отмокая в целебных розовых водах под звездным небом. Надо сказать, они и впрямь были волшебными. Мой организм восстановился, головная боль прошла, вот только гнетущее настроение никуда не исчезло. Поэтому утром, когда мы с Шоном покидали особняк господина Штольцберга, я испытывала облегчение.
Элли по очереди нас обняла, Шон пожал руку приятелю, и тот, широко улыбаясь, вручил мне корзинку арбоперсиков и ту самую картину. Шон заметно напрягся, его лицо превратилось в маску.
– Какая щедрость, Фредерик. Пришлю тебе бутылочку вина от нас с Кариной, – бесцветно процедил он и, развернувшись, быстрым размашистым шагом направился к карлету.
Я последовала за ним. Краем глаза заметила Лану. Она стояла в нескольких метрах от своего кроваво-красного карлета в роскошном белоснежном платье и соломенной шляпке, заложив руки за голову, в окружении охраны господина Штольцберга.
– Одна… – Темноволосый мужчина аккуратно коснулся девичьей шеи, и от длинной тени, что лежала на земле, отделилась ее копия и приняла стоячее положение. – Вторая… – Рядом с первой нарисовалась другая.
– Это точно вторая? Мне показалось, я видел и третью. Надо перепроверить.
– Нет, точно вторая. Но тоже очень краси-и-ивая… Можете выпускать третью, госпожа Мартинез.
Лана ухмылялась, флиртовала тенями и взглядом с мужчинами, половина из которых выглядела невероятно довольной, хотя они то и дело сбивались со счета. Но, заметив нас, Лана тут же оторвалась от своего занятия. Ее улыбка из снисходительной сделалась кровожадной, а голубые глаза, устремленные на меня, наполнились угрожающим блеском.
– Третья! Четвертая! Пятая!.. Госпожа Мартинез, пожалуйста, не так быстро!
– Пятая или шестая?
– Вроде пятая…
– По-моему, шестая…
– Сколько их всего? – тихо спросила я Шона, глядя на то, как ее жуткие копии прохаживались, плясали вокруг охраны, то уменьшаясь, то увеличиваясь, переплетаясь друг с другом и разъединяясь.
– Семь. До понедельника, Лана! – мрачно бросил он, проходя мимо нее.
– Пятая, пятая! Нет, шестая…
– До свидания, Лана, – попрощалась я.
Она кивнула, продолжая буравить меня хищным взглядом, который ничего хорошего не обещал. По коже поползли мурашки, а настроение, и без того неважное, сделалось еще хуже. Только оказавшись в салоне карлета и плотно захлопнув дверь, я почувствовала себя защищенной.
Мотор зарычал. Откуда-то с улицы послышались мужские крики «госпожа Мартинез, госпожа Мартинез!», но мне было не до них.
Я стала пристегивать ремни безопасности, обернулась и увидела одну из теней Ланы. Она уютно устроилась на заднем сиденье нашего карлета между запечатанной картиной и корзинкой с фруктами!
– Твою… – выпалила я, от неожиданности подпрыгнув на месте, и больно ударилась головой о купол.
Послышался шелест, отдаленно напоминающий смех.
– Наслаждаешься свободой, Лана? – сухо произнес Шон, поймав ее отражение в зеркале. Она кивнула. – Понимаю. Но тебя уже ждут.
Тень пожала плечами и растворилась, а синий карлет наконец взмыл в небеса. Какое-то время мы летели молча. Я размышляла о том, почему Лана устроила это представление. Наверное, таким образом она не только хотела намекнуть, что будет и дальше за нами шпионить, но и пыталась скрыть факт отсутствия одного из ее сумеречных клонов от охраны.
Шон хмурился, с силой сжимал руль и тоже думал о чем-то своем.
Когда особняк господина Штольцберга остался позади, он включил автопилот и полез за картиной. Грубо разорвал бумагу – и оттуда вырвалась белая масляная рука и схватила воздух в сантиметре от его рубашки.
Шон поморщился.
– Какая прелесть! – Прозвучало почище отъявленного ругательства.
– «Жертва любви», – тихо сказала я, настороженно наблюдая за ним. – Не смогла найти предлог для отказа.
Он вскинул брови.
– Конечно, – и перевернул полотно.
С обратной стороны была сделала надпись в виде какого-то слова и нескольких цифр. Я успела разобрать только первые буквы «Али… «, после которых шло то ли 17. 5, то ли 12.3, прежде чем Шон с раздражением отшвырнул картину на заднее сиденье.
– Прокатимся немного.
