Слившись, долгая процессия направилась в сторону храма. Впереди шел молодой дьякон, лишь в начале зимы принявший посвящение - хорошо еще, что имелся хотя бы он. За ним - двое служек, один из которых не по чину принял кадило. Следом - три закрытых по разным резонам гроба. Их несли параллельно друг другу, не желая отставать и терять очередности. Софийский, шедший в первом ряду сопровождавших, с неудовольствием отметил, как его солдаты затеяли нечто вроде состязания с полицейскими, и едва сдержался, чтобы их не одернуть.
О бок с генералом следовала бездетная вдова полицмейстера - спокойная, серьезная, в глазах - ни слезинки. Гладкая, нисколько не припухшая, кожа красноречиво говорила о том, что не проливались они и ранее. Дама не пожелала по обычаю накинуть вуаль, чтобы скрыть отсутствие скорби. Софийский, весьма уважавший нечастые в обществе проявления искренности, внутренне одобрил вдову.
Рядом с ней в белой траурной одежде маньчжуров шествовал толстый Цзи Шань с неизменной, опрятно заплетенной косой - точь в точь, как у подлеца Гидки. Софийский ощутил сильный прилив неприязни и даже сжал кулаки, хотя и отдавал себе отчет, что наперсник покойного полицмейстера ни в чем перед ним не повинен.
Теперь, когда генерал-губернатор знал, кто сгубил Веру, на душе его полегчало. Любая, даже самая гнусная правда, всегда лучше неведения - и Софийский раз от разу все более в том убеждался. Однако, хоть и облегченная, душа продолжала взывать к мести - но с ней генерал-губернатор не спешил. Он намеревался приступить к вершению закона спокойно, на холодную голову. Иначе бы суд прошел скомкано и смазано. Софийский не смог бы его полностью прочувствовать, а значит - и успокоиться.
Обе жены Цзи Шаня, мало отличимые друг от друга, отступали на шаг, и там, сзади, вопили во весь голос, обливаясь самыми настоящими слезами. Как они умели их проливать, не чувствуя ни малейшей душевной потребности, оставалось для Софийского загадкой. Одна из удивительных азиатских тайн.
Рядом с маньчжуром следовал Деникин в сопровождении своего вечного спутника из низов. Молод, но сразу видно - толковый малый. Достойную смену выбрал себе покойный.
- Давно не видно тебя, дядя Мишай.
- Да, не ходил. Семейные хлопоты, - чисто, лишь с малейшим налетом иноземного говора, отвечал маньчжур, - Но коли надобна и вам моя служба, вам ведомо, где меня сыскать.
Отца Георгия в первом ряду провожать было некому. Он входил в черное духовенство, и потому ни супруги, ни детей не имел. Соратники же по духовной стезе либо шли впереди процессии, либо остались у храма, готовя могилы и звоня в колокол.
Над ровными задними рядами, смешивавшимся в единый темный рой, возвышались два исполина. Одним из них был полицейский, в другом Софийский по высокой каракулевой шапке признал пропавшего доктора. Явился все же, когда надобность вовсе миновала. Что тут еще сказать?
Дошедши до храма, приступили к обряду. Он прошел вопиюще, без малейшей торжественности. Дьякон то и дело путал и забывал слова, краснея и еще больше запинаясь при каждой новой ошибке.
Наконец, вышли на кладбище. Супругу Софийского без его на то приказа опустили в могилу первой.
- Прощай, Верочка! - нежно сказал генерал-губернатор, бросив на гроб горсть земли. - Мы непременно с тобою встретимся... И знай, что негодяй, сгубивший тебя, уже завтра станет гореть в аду.
Послышались возмущенные выкрики: кто-то, расталкивая, пробирался через скорбную толпу. Не считаясь ни с чем, этот кто-то забрался на край могилы, и сценически упал на колени.
- Мама! Маменька моя! Как же так!
- Васька!
Схватившись за голову, сын упал навзничь, и зарыдал в голос, точно ребенок.
Он всегда умел все испортить.
***
Чувашевский, которому фельдшер накануне разрешил осторожно вставать, тоскливо смотрел на погребальное шествие через окно управы.
Учителю очень хотелось домой, в ту холодную нору с окном, подсматривающим за веселым домом. Однако план побега, намеченный на сегодня, сорвался. Лекарь и мучитель в одном лице строго-настрого велел дежурному - единственному из полицейских, кто оставался в управе - бдеть за больным и никуда не пускать.
- Не по правилам несут, - заметил страж, тоже поглядев в окно.
Юноша из нанаев, которого привели намедни, сбился в тугой клубок и не подавал иных признаков жизни, кроме дыхания. Понадобилось применить силу, чтобы он выпустил хотя бы ногу - за которую его и приковали к лавке. Другая постоялица управы - женщина из простых (ее долго держали на конюшне, а сегодня оставили в общей приемной, надев кандалы на руку), несмотря на телесное нездоровье, была куда более оживленна. Она и тут тотчас полюбопытствовала:
- Чай, как?
- Любопытная ты больно стала. Как-как, без батюшки да вразнобой.
- Нехорошо это, никуда не годится, - вздохнул Чувашевский.
Несмотря на то, что учитель много дней пролежал бок о бок с теми, кого проносили мимо управы, он лишь сейчас осознал всю печаль события. Здесь, в мертвецкой, они гляделись нелепыми куклами. Но траурная процессия вернула смерти тревожащую серьезность.
