– После тех речей, что вы уже сказали, и ваших действий, боюсь, это совершенно невозможно. Мы просто не вправе вам позволить вести с кем-либо из управы беседу наедине. Кто знает, может быть, вы нападете на господина помощника или изволите оскорбить его, предложив мзду? – немыслимо дерзко отвечал Ершов, взяв при том крайне оскорбительный тон.
Деникин ожидал нового всплеска чувств, представляя, что сын самого Софийского уж точно потребует от какого-то околоточного самого жесткого ответа. Однако Василий лишь коротко согласился:
– Коли так, то идемте.
***
В давно нетопленном небольшом кабинете стоял лютый холод и пахло запустением. Все вещи и бумаги полицмейстера оставались на своих местах – ровно так, как он их оставил в свой последний день на службе. Это производило неприятное впечатление.
Кабинет стоял запертым с тех самых пор, как почтовые сани доставили тело его хозяина, и туда так никто и не заходил. Хотя Ершов порывался – конечно, маскируя свое неуемное любопытство под служебную надобность.
Теперь же, добравшись до желаемого, он, блестя глазами, озирался по сторонам. Деникин мог поручиться, что околоточный не сдержится и что-то утянет – как произошло и с имуществом Осецкого. Нет, не ради поживы, а все из ложной и патетичной трактовки долга да поисков истины.
Оставив Ершова с его занятием, Деникин расположился в весьма удобном полицмейстерском кресле, тоже остуженном, как и вся обстановка, что чувствовалось и сквозь шинель.
Без позволения, Василий весьма фривольно сел напротив, уперев локти в колени и поддерживая руками голову.
– Что вы желаете сказать нам, господин Софийский? Но только, прошу, не медлите: нам надобно до полудня увести преступников на суд.
– Гида ни о чем не знал. Это был мой для него подарок, – глядя вниз, отвечал Василий.
– Что вы имеете в виду?
– Это я. Я взял настойку на корню чемерицы в селении нанаев на холмах.
– Вы подарили ее убийце? Но это вовсе не меняет дела, Василий Сергеевич. Не столь важно, откуда она появилась.
– Нет, говорю же! Гида вовсе ни при чем. Он и не ведал, что я ходил в селение и принес настойку.
Ершов подставил к столу еще один стул и сел подле Василия.
– Вы хотите сказать, он совершил злодейство нечаянно? – спросил околоточный, опередив мысль Деникина. – Это, несомненно, могло бы облегчить его участь.
– Нет, не случайно. И то был вовсе не он.
Василий вдруг заплакал, всхлипывая, как малое дитя.
– Я не в силах более терпеть… Не могу…
Деникин и Ершов нетерпеливо ждали.
– Это сделал я.
– Но как же?.. Вы хотите сказать, что отравили вашу матушку? По случайности?
– Она никак не должна была это выпить! – выкрикнул Василий, и продолжил – быстро, хоть и запинаясь. – Я влил настойку, всю бутылку, в коньяк, что отец держал в своем кабинете. Он прикладывался к ней каждый день. Я рассчитывал, что коньяк спрячет вкус чемерицы, и первые дни ему просто будет худо, но он не свяжет недуг с бутылкой, и, может, и еще раз отхлебнет… А потом бы яд возымел действие. Но даже если и нет, на меня ничего не указывало. Я сразу ушел в старое зимовье за холмы, и думал, вернувшись, сказать, что был на охоте.
Полицейские переглянулись. Ершов даже внешне кипел от возмущения, нисколько не сомневаясь в сказанном. Но и недоверчивый Деникин на сей раз изменил своему обычаю. У сына генерала не имелось ни единого резона лгать, выгораживая мелкого челядинца, да еще и из нанаев – столь же неприметного, как часть обстановки.
Походило на то, что Василия и впрямь привели в управу муки совести.
– Мы с отцом никогда не ладили… Он невзлюбил меня с самого рождения, – взяв со стола стальное перо полицмейстера, Василий нервно теребил его в пальцах.
Как выяснилось, он еще не закончил свои откровения.
– Он догадывался. Еще немного, и точно бы обо всем проведал и сжил нас обоих со свету.
– О чем же он должен был узнать? – спросил Деникин.
– Мы… Я и Гида… Я хотел, чтобы мы оставались вместе.
Повисло молчание.
– У нас отношения! – глядя в глаза Ершову, выкрикнул Василий.
Деникин встал. Не скрывая брезгливости, он заметил:
– Верно, Софийский… Ваш рассказ, и в самом деле, важен. Выйдем, Ершов.
Оставив плачущего Василия, напарники покинули кабинет.
– Какая неизъяснимая мерзость! Этот город и впрямь щедр на удивления, – Деникин сплюнул на пол, словно желая отделаться разом и от неприятного впечатления.
– Прегадко, – подтвердил Ершов.
– Пожалуй, у нас нет резона вести куда-то нанайку.
– Его бы надобно и, в самом деле, возвратить его превосходительству.
– Но ведь кому-то придется рассказать обо всем Софийскому!
– Вам?
Ершов был прав. Как назло, Софийский не изволил сегодня прислать помощников для охраны убийц. Отсылать же со столь важным сообщением кого-то из людей, посторонних генералу, выходило совершенно неприемлемым.
Оставалось одно: идти в городскую управу и лично нести дурные вести.
***
Второй раз за день Деникин репетировал речь. На сей раз – в безмолвии: Ершов до того поразился признаниям Василия, что и теперь, по-видимому, их обдумывал.
