Эта книга известного израильского журналиста и писателя, впервые вышедшая в свет в 1987 году, стала культовой. Она познакомит вас с Палестиной, которую не увидишь из окна туристического автобуса, с потаенными уголками Святой земли, лежащими в стороне от торных троп.Ранее книга выходила под заглавием «Страна сосны и оливы, или Неприметные прелести Святой земли».
© ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2019
Летом пересыхает наша страна, и только в глубоких долинах, вьющихся меж гор, продолжают бить родники. Осенью крестьяне обивают маслины и собирают виноград. Зимой зеленеет пустыня, и бедуины ведут стада на восток. Весной цветет миндаль, снегом покрывая холмы. Улицы городов наших узки, дома сложены из камня, рыцарские замки торчат на вершинах…
В отчаянии роняю перо. Кому будет понятен мой рассказ о темных, неуловимых, потаенных прелестях Святой земли? Не о знаменитых и прославленных храмах, куда стекаются миллионы паломников, но о нехоженой глубинке, в стороне от главных дорог? Кому будет понятна абсолютная причастность, влюбленность, одержимость моя ее масличными деревьями, смоковницами, родниками, террасами, коренными обитателями ее – и моя оторванность, нездешность, пришлость? Можно ли выразить это по-русски? Ведь только в наши дни[1], стараниями Фазиля и Чингиза, русский становится языком всемирным, пригодным для описания обычных чувств жителей необычных мест. Нет у меня и веры в общность жизненного опыта моего и читательского, ставшей столь нужной с тех пор, как перестали составлять книги на языках мертвых и бессмертных, безместных и универсальных, – слишком давно оказался я в этой земле, где едят лотос пополам с хуммусом. Но я не могу и отказаться от частицы себя, от своего заморского рождения, от своей русской Палестины и избрать другой язык.
Я родился, как и ты, мой читатель, в холодной стране ржи, картошки и молока, и нет у меня удела в стране маслин, смоквы и винограда. Молодым парашютистом я бегал по закрытой со всех сторон долине Мардж-Саннур, где белый туман по утрам стелется по земле новогодней оконной ватой, и за колючей проволокой военного лагеря видел крестьянина, рыхлившего сохой землю круг масличных деревьев. Ах, как я завидовал ему, Дауду из Бейт-Лахма, Элиасу из Хизмы, Ибрагиму из Абуда! Почему мне не было дано родиться в доме у источника, на склоне холма, по которому разбегаются козы, рядом с виноградником! Почему мне было суждено оказаться в городских гетто? Если б можно было переметнуться из поселений и городов, застывших в круговой обороне, в стан этих сел, славных маслинами и виноградом, клянусь, я стал бы перебежчиком! «Уличенный в высокой измене, под кривыми мечами батыров коснулся б земли», – писал другой изменник своего народа, пишущий по-русски казах Олжас Сулейменов.
И вдруг я понял, что остался один, и потерял всякий резон писать по-русски. Увы, я утратил и тех читателей, кого, подобно мне, унес из России в Святую землю высокий гребень весны народов. Большинство моих двойных соотечественников, русских евреев в Израиле, не видали родников в пустыне и не пили кофе с феллахами. Я представляю себе тебя, мой израильский русский читатель. На пенсии, под семьдесят, инженер из Днепропетровска, учительница из Одессы, мирно живущие в многоквартирном доме –
Не нужен мой рассказ о палестинской глубинке и коренным израильтянам: одни хотели бы от нее отделаться, другие – уничтожить, превратить в заасфальтированный жилмассив.
И массовому туристу она не нужна: к известным святилищам проложены шоссе, а неизвестные… гм-м… неизвестны. Цивилизация оттеснила патриархальную и буколическую Палестину в глушь, подальше от больших городов и больших святынь. Но там, в считанных милях от отелей и храмов, сохранилась суть Святой земли, не зависящая от библейских и евангельских реминисценций. Ради нее, ради поисков этой сути, стоит писать.
