Бороться, плакать, лететь,
Смеяться, болеть, петь,
Идеями всеми гореть.
Но…
Только всё это с утра,
А ночь есть для сна пора.
И эта пусть вся хандра
Никак не заденет вас,
Друзья мои, в поздний час.
За окном одноногий фонарь
Смотрит сверху на люд проходящий,
Суетливо бегуще-шумящий —
Освещая дорогу, как встарь.
Тротуар освещая, газон,
Освещая кусты барбариса,
Создавая из теней эскизы
Непонятно-причудливых форм.
Что глядишь, одноногий мой друг?
Я с тобою творю этой ночью —
Стихотворный коротенький очерк
О тебе и о том, что вокруг.
В Рождество ждут каких-то чудес,
Всеми лёгкими праздник вдыхая.
Ждут, когда же, спустившись с небес,
В дом войдёт тихо вестник из рая.
Принесёт в этот мир тишину,
Принесёт нам семейное счастье
И ненастья отгонит волну,
Защитит нас от всякой напасти.
Но счастливее всех в Рождество
Тот, чей первенец в праздник родится —
И тогда ждёт семью торжество,
Ангел в дверь тихо к ним постучится.
Улыбнётся младенцу: «малыш,
Знай, отныне навек покровитель
(Ты ещё всех не раз удивишь)
Сам Христос, всего мира Спаситель».
Нас повсюду преследует шум:
Он в квартирах, на улицах, чтобы —
Я так думаю – напрочь от дум
Нас избавить до самого гроба.
Всё шумит: города, поезда;
Всё шумит: дискотеки и клубы.
Может быть, это всё ерунда? —
Только сердце становится грубым.
Сердце просит простой тишины —
Как в деревне весной на рассвете.
Только просьбы его не слышны —
В жутком шуме погрязла планета.
Не расслабляйся, брат-поэт,
Твори и в праздники, и в будни.
Я братский шлю тебе привет —
Ведь путь поэта очень труден.
Ведь ежедневно, каждый час,
Ты должен говорить народу —
И будто бы пророка глас
Бывать всегда. Огонь и воду
Пройти в стихах и уцелеть.
Писать, писать, писать – и много!
И рифмой в облака лететь,
Лишь в облака твоя дорога.
Когда коснёшься облаков —
То вспомни сразу мир наш бренный;
Что мир – он ждёт твоих стихов.
Пиши уже, лентяй презренный!
Порою снятся мне из будущего сны,
Фантазий непонятных мне полны.
И в них живут людей те поколенья,
Для коих с вами мы невероятно древни.
О нас тем людям нечего сказать —
От нас тем людям ничего не взять:
Ни фотографий, писем, дневников…
Для них мы homo kiberus. Таков
Наш в сущности сейчас портрет —
Да-да, таков, не говорите "нет"!
Мы люди-гаджеты – наш электронный мозг
Лишь источает в небо электронный смог.
Народ без рукописей, без историй,
Мы поколенье мимолётных стори,
Хранящее всё где-то в "облаках",
Исчезнуть обречённое в веках.
На окраине галактик и миров,
Далеко: в созвездьи Гончих Псов –
Спрятан мой тайник из странных грёз
Под охраной самых грозных гроз.
Нет-нет-нет, в нём вовсе нету бед,
Гения безумного в нём не хранится бред.
Там лежат стихов моих черновики –
Не достали, не порвали чтоб враги.
«Что же странного, – Вы спросите, – в стихах,
Чтоб хранить их далеко в других мирах?
Неужели автор злобный диссидент?»
«Шутка это всё» – вот мой ответ.
Фа-диезы, си-бемоли,
Лиги, такты и триоли –
Тяжело же мне в ученье
Одолеть сих знаков чтенье.
Выпью чаю, отдохну,
А потом опять начну –
Гендель, Глинка, Бах и Лист.
Полька, вальс, кадриль и твист.
Круг тональностей квинтовый,
Ключ скрипичный, ключ альтовый…
Ничего не понимаю,
Что мне делать – я не знаю.
Нет, не быть мне музыкантом
И не петь в квартете альтом.
Да и что мне тот квартет,
Если я в душе – поэт.
В летней кухне ежечасно
Бьют старинные часы.
Кот мурлыкает напрасно —
Не получит колбасы.
Пост, дружище, – только мыши
Рацион пополнят твой:
Слышишь, бегают по крыше
Всей мышиною ордой?
Для меня ж пока картошка
И соленый огурец
Заменяют понемножку
Мясо, шпик и холодец.
Скоро, скоро праздник встретим —
Потерпи, пушистый брат.
Будем есть с тобой котлеты,
Пиво пить на брудершафт.
Седая сивилла в пещере гадала.
Змея рядом грелась у углей костра.
Пророчица гостя к себе ожидала
Высокого в час предрассветный утра.
Пока же на улице редкая темень —
Попрятались звёзды с луной в облака.
И воздух так густ, и земля, словно кремень…
Сивилла змее налила молока.
Пока темнота, и так тихо на редкость,
Что кажется: что-то случиться должно.
Какие-то звуки… И мигом вся местность,
Вся вдруг изменилась, в мгновенье одно.
И видит старуха себя среди хлева —
В соломе младенец-малютка лежит,
С ним мать молодая, и рядом здесь, слева,
Отец удивлённый, опёршись, стоит.
Тем временем Август, владыка вселенной,
Объятый гордыней и жутким волненьем,
Со свитой немногою, в мраке ночном,
Мечтая, безумец, о бренном, земном,
К пещере сивиллы скорее стремится,
Чтоб там бесконечно ему удивиться.
Скажу по секрету – ему предстояло
Волненье большое тогда пережить:
Сенат, всё собранье лжецов, всё восстало,
Царя своего богом чтоб объявить.
«Тебе – говорят – так приличнее будет,
